Виктор Вайнерман. КАК ПИСАЛ КАНДИНСКИЙ

Посвящается Римме Петровне Камкиной

Дина пыталась понять, как ей относиться к своему новому настроению. Кисть оплывала всё тем же коричнево-зелёным достоевским. Что на сей раз? Опять «Преступление»? Как и прежде, угадывались мостки, дома, фонари и каналы, сходящиеся в перспективу. Какие-то тени в длинных одеждах и странных головных уборах жались к подворотням. Сумерки – не то утро, не то поздний вечер, не то поздняя осень, не то ранняя весна. Затянувшееся питерское уныние, поселившееся внутри, казалось по-прежнему бесконечным. Однако на листе происходило ещё что-то, что не поддавалось описанию. Пастозные мрачные наплывы клубились, туманились, образовывали скрутки и вдруг стекались в линию. Линия вбирала в себя мрак, высветляла фон и вычерчивала силуэт.

– Господи, что это? Неужто Пушкин возвращается? – замирала Дина, не веря своим глазам.

Гатчинская солнечность и воздушность, якобы оставшиеся в далёком прошлом, лёгкими дуновениями уносили с листа вязкую стылость, и с каждым мазком всё очевиднее доказывали невероятную реальность происходящего.

Дина вглядывалась в лист, пытаясь понять, чьи очертания выводит её кисть. Заинтригованная, она не могла оторваться, хотя ныла спина и уже хотелось отвести взгляд куда-нибудь вдаль, на живую жизнь – хоть за окно мастерской, на мост через Омку или на Любинский проспект. Там сновали машины, люди, там шёл снег и всё было понятно. Понятно – это единственное и не позволяло Дине оторвать взгляд от собственного рождающегося творения. Оно-то как раз и не было понятным, а потому манило, обещало интригу, и в нём одном был, как во все лучшие мгновения её жизни, истинный смысл жить. Позже, когда картинка прояснится и как будто замрёт, застынет, обретёт статичность, законченность, – вот тогда можно будет подойти к окну, посмотреть на купола церквей, красиво выныривающих из розового утреннего тумана или запахивающихся в эффектный вечерний плащ. Что за цвет у него нынче? Ультрамарин? Кобальт? К ночи цвет становится густым, тяжёлым. А синий, как писал Кандинский, «склоняясь к чёрному, приобретает оттенок нечеловеческой печали. Он как бесконечное углубление в серьёзное, где нет и не может быть конца».

Но на рисунке черноты не было. Чернота, залитая с утра усталостью от однообразия и беспросветности будней, исчезала.

Являлся свет. Он был знаком художнице до самой корневой сути, до чего-то давнего и уже почти забытого, и всё же являлся сейчас не то чтобы новым, а обновлённым, свежим, даже бодрым. Его она точно уже видела, но не на своих картинах и не в воображении, а где-то, когда-то. Когда? Вспомнить бы… Или лучше не пытаться, а то вдруг интрига перестанет манить, тайна исчезнет, а с ней исчезнет очарование момента. Давно уже ей не писалось так заинтересованно.

Линия тянулась, изгибалась. Она поворачивала влево, взлетала вверх. Там чуть зависала и, словно поддавшись силе притяжения, летела вниз. На полпути совершала усилие, останавливалась, раздумывая, куда двигаться дальше, и, как балерина ножкой, рисовала пируэт. Потом исчезала вовсе. Кисть в это время несколькими движениями покрывала поле рисунка световыми пятнами. Где-то Дина видела эту вещь. На высветленном фоне нарисовалась шляпка. Не шляпа, а именно шляпка. Маленькая.

Крохотная. Нужно было вглядеться, чтобы понять, что это такое.

Странная шляпка, из давних времён. Явно не из здешних мест, откуда-то издалека… Впрочем, и мрачные достоевские шляпники тоже все странные и все не отсюда…

Ба, да это же…

– Стоп, – сказала себе Дина. – Кажется, я поняла.

Не глядя больше на рисунок, она опустила кисть в банку с водой и поднялась с табурета. Спина с лёгкостью распрямилась и позволила Дине встать во весь рост. Дина не была грузной и тяжёлой в движениях, что было бы естественно для женщины её возраста. Друзьям всегда казалось, что вот сейчас Дина попрежнему легко может заплести косички и запросто пуститься играть в классики на расчерченном клеточками асфальте. Она быстро собиралась в любую дорогу. Могла отправиться через весь город к подруге или днями пропадать на пленэре со студентами.

Всё ей было нипочем. Внутри всегда горел маячок. Он всегда показывал Дине путь и придавал уверенности в достижении цели, какой бы эта цель ни была и как бы далеко ни находилась.

Дина постояла у окна. Город слишком занят собой. Ему ни до кого нет дела. И к лучшему. Сейчас необходимо сосредоточиться.

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Опубликовано в Складчина №1, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Вайнерман Виктор

Родился в 1954 г. в Ростове-наДону. Окончил Уральский государственный университет им. А. М.   Горького (филологический факультет). Один из создателей и действующий директор Омского государственного литературного музея имени Ф. М. Достоевского. Лауреат Премии губернатора Омской области им. Л. Н. Мартынова. Награждён медалью «За гуманизм и служение России» (к 100-летию М. А. Шолохова). Произведения публиковались (более 300 публикаций) в литературных журналах, альманахах и антологиях, академических и научных сборниках Омска, Алма-Аты, Новосибирска, Красноярска, Семипалатинска, Кемерово, Москвы, Санкт-Петербурга, среди которых «Достоевский. Материалы и исследования», «Достоевский и мировая культура», «Сибирские огни», «Наука и жизнь», «Нива», «Простор», «Евразия», «Книголюб», «Омская муза», «День и ночь», «Складчина», «Заря не зря, и я не зря!..», «Сегодня и вчера», «Годовые кольца» и другие. Автор книг «Достоевский и Омск» (1991), «Поручаю себя Вашей доброй памяти». Достоевский и Сибирь» (1996, 2001, 2015), «Азбучные истины» (2004), «Зеркала» (2004), «Записки экс-директора» (2007), «По дороге на Зурбаган» (2011). Редактор-составитель ряда книг. Заслуженный работник культуры РФ, профессор Российской академии естествознания, член Союза российских писателей.

Регистрация

Сбросить пароль