Сергей Кузнечихин. НИКОЛА ЗИМНИЙ

Повесть

Я северянин, зимний человек,
Я каждый день ищу себе ночлег…
Варлам Шаламов

Колян никогда не видел, чтобы взрослые мужики подтягивались на турнике, а эти загорелись — на спор, и зачинщиком был его отец.
Поддевал, задирал дядьку Павла Овчинникова, батьку Тулупа, посмеивался, что ослаб он на конторской работе. Слово за слово — и пошли к школьному турнику. Они с Тулупом увязались за спорщиками, Тулуп корчил рожи и крутил пальцем у виска за спинами отцов. Мужики долго торговались, кому начинать. Отец хотел идти вторым, но дядька Павел заявил, что по всем правилам начинать должен тот, кто затеял спор. Отец поплевал на ладони и повис на перекладине.
Первые два раза подтянулся легко, подбородок на трубу вешал, а потом вдруг ослаб, третий раз тянулся вверх, дёргаясь всем телом, а четвёртый — согнул руки в локтях и, разжав пальцы, шмякнулся на землю. Лежал под турником и ворчал:
— Занедужил я что-то, Павел Филиппович, все силы работа высосала.
— Да знаю я, какая у тебя работа.
— Много будешь знать, будешь туго срать.
— А это мы сейчас посмотрим, у кого туго.
Дядька Павел подпрыгнул, но с первого раза не смог ухватиться: низенький, и руки короткие. Рядом валялся чурбачок, подставил его и цепко повис. Подтянулся пять раз, не корячась, мог бы и больше, но не стал зря надрываться.
— Получается, что бутылка с тебя.
— Так я и не отказываюсь, коли сам наскрёб.
Ему показалось, что отец нисколько не расстроился, хотя проигрывать не любил. Стало стыдно за отца. Толкнул Тулупа в бок и предложил:
— Давай и мы с тобой, кто кого.
— Молодец, сынок, заступись за папку.
— Бесполезно, бутылку-то всё равно ставить придётся.
— Поставлю, никуда не денусь, но пусть и челядята покажут себя.
Тулуп стоял со скучающей рожей, словно и не слышал вызова.
Тогда он сам забрался по столбу на перекладину и стал подтягиваться, но начал слишком резво и запалился. Одиннадцатый раз осилил с трудом, а двенадцатый уже не дотянул.
— Одиннадцать с половиной! — гордо заявил, спрыгнув с турника.
Только зря старался, Тулуп даже подходить не собирался. Проигравшего нет, значит, и победа вроде как не считается.
Выпивать мужики любили на берегу — вода глаз радует, ветерок комаров отгоняет. По дороге отец завернул в стайку и прихватил из неё чёрную кожаную сумку, в которую ещё днём, хоронясь от матери, укладывал какие-то свёртки. Получалось, что заранее готовился проиграть — непонятно как-то, зачем тогда спор затевать.
Колян любил крутиться возле выпивающих мужиков. Каких только историй не наслушаешься — и про войну, и про медведей, и про трёхпудовых тайменей. Но на этот раз отец цыкнул на них и велел идти домой. А что дома делать? Они отошли к каменному мыску, который далеко заползал в воду; обычно они ловили с него ельцов и налимов, но иногда попадались и хариуски. Удочек с собой не прихватили и от нечего делать стали запускать «блинчики». То ли руку сорвал, пока подтягивался, то ли не везло, но Тулуп постоянно выигрывал.
Хитрый дружок, выбирал камешки подолгу, оттого и прыгали они, как жучки-водомеры, а он торопился, и больше двух-трёх отскоков не получалось. Соревноваться с Тулупом — сплошная му ´ка, сразу начинал спорить, убавляя противнику и прибавляя себе.
— Какие семь, когда всего четыре?!
— Ты что, слепой?!
— Никакой не слепой, ты просто считать не умеешь.
Они были одногодки, но Тулуп родился в августе, а он в ноябре — и в школу его не взяли. Да и не больно-то и хотелось в неё, ничего интересного: полдня сидеть за партой и проситься выйти, если вдруг приспичит,— стыдно же. А Тулуп важничал, он уже первый класс закончил.
— Эй, челядята! — окликнул отец.— Давайте сюда. Мы тут поспорили, кто кого из вас заборет. Вон там, на мелком песочке, чтобы рубахи не испачкать, вставайте — и в бой за родину.
Язык у отца не заплетался, но голос был уже громкий.
— Только без подножек, по всем правилам французской борьбы,предупредил дядька Павел.
Тулуп был выше его и толще. Весь в мать — тётку Полю, которой ни ухвата, ни сковородника не требовалось, чтобы мужика в чулан загнать. Им и раньше доводилось бороться, но Тулуп побеждал чаще.
Если на длинных руках можно было подёргать его туда-сюда, раскачать, потом выбрать момент, когда на один бок наклонится, и вовремя подставить ногу, тогда получалось уронить на землю, а если браться крест-накрест, сдвинуть тяжёлую тушу не получалось. И всё равно сдаваться заранее он не собирался. Но долгого поединка не получилось. Тулуп облапил его и хитро завалился набок. Он и сообразить не успел, приготовился, что его будут приподнимать, чтобы потом сразу на лопатки, а его без всякой подготовки кувырк — и на песке.
А там попробуй сдвинь такого борова. Извивался, пытался выскользнуть из объятий, но Тулуп даже без раскачки медленно перевалил его на лопатки. Да и упали неудобно, берег с его стороны шёл под уклон.
— А ты упирался: мой ловчее, мой жилистее,— смеялся дядька Паша,— а мой оказался и здоровее, и умнее.
— А умнее-то почему?
— Потому что победил.
Отец от переживаний и от обиды совсем запьянел. Разлил остатки самогонки и объявил:
— Зато мой плавает быстрее. Пойдём столкнём их с камней, и пусть один с левой стороны мысок обходит, а другой — с правой. Спорим ещё на бутылку?
— Спорим. Чужой выпивки не жалко, мой всё одно победит.
После того как хитрый Тулуп заборол его, очень хотелось отыграться. Он даже забыл, что почти не умеет плавать, но готов был утонуть, лишь бы не посчитали трусом. Других пацанов учили старшие братья, а у него только младшая сестра. Приставать к большим ребятам стеснялся, надеялся, что научится без чужой помощи, но случай не подворачивался: то вода холодная, то погода плохая. Вышли к большому крайнему камню. Тулуп прыгнул сам, а он всё-таки замешкался, но времени для страха отец ему не оставил, подхватил на руки, качнул два раза и бросил прямо перед собой. Сверху вода была прогретой, но чем глубже опускался, становилась холоднее и холоднее. С перепугу принялся отчаянно месить руками и ногами.
Ему повезло, что течение прижимало к берегу. Колотил, не жалея ладоней. Когда нога почувствовала дно, решил, что уже выплыл, открыл глаза, но увидел только серые камни, которые почему-то шевелились, стало страшно. Оттолкнулся от «живых» камней и поплыл, судорожно загребая воду под себя. Второй раз осмелился открыть глаза, когда ударился коленом о камень. Тулуп стоял на берегу, выжимал трусы и самодовольно улыбался. А его колотил озноб, и было безразлично, кто победил.
Дома подслушал, как отец оправдывается:
— Дура ты! Ничего не понимашь бабьей головой. Надо было обязательно выпить. Я и проспорил для этого. Зато шабашка мне достанется. И пушнину осенью не кому-нибудь, а ему сдавать. Ничего баба не понимат.
И Колян ничего не понял, а вот запомнилось же…

***

Но это запомнилось навсегда. И как такое забудешь?
В то лето он сильно вытянулся. На физкультуре стоял левым в строю.
И неудивительно, если припомнить, что в третьем классе отсидел два года. Был старшим и на вид, и по интересам. Усишки начали пробиваться, да и на девок поглядывал со смутными желаниями.
По осени все путные мужики уходили в тайгу на промысел. Ему тоже не терпелось, просился, но отец не брал, велел доучиваться, хотя бы восьмилетку закончить. Скучно полдня валять дурака, да ещё и краснеть, когда училка вызовет к доске. А после уроков с урчащим животом бежать домой. Вроде не уработался, а жрать хочется. На рыбалке почему-то терпеть намного проще. Пока мать разогревает щи, рука с ножом сама тянется к шмату сала. Прибежал, а в избе гостья, тётка Лиза. Овдовела два года назад, дочка в городе замуж вышла, тоскливо ей одной — вот и ходит к ним поболтать. Если мать делом занята, в помощницы напрашивается. Тётка старательная, аккуратная, зато и сама, если в хозяйстве мужские руки потребуются, не стесняясь, приходит попросить помочь. Пока хлебал щи, тётка Лиза молча смотрела на него и кивала головой, а когда отодвинул чашку, спросила:
— До отвороту нажабался? Молодец, работяшшим мужиком вырастешь. Так ить и вырос, однако, уже и теперь мужик. Я и проглядела, как вымахал.
— Позавчера вроде здоровались. За два дня, чо ли, вырос?
— Дык позавчера голова была другим забита, по-другому и смотрела на тебя, а теперь нарочного нашла, чтобы гостинцы в город отправить.
Нинка-то родила, свинню надо забить, вот и смотрю, што мужик за столом.
— Да не управицца он,— засомневалась мать.
— А кого там управляцца? Видел, поди, как папка делат?
— Не только видел, но и помогал,— загорелся он.
— Ага, помогал — из пузыря мячик надуть,— засмеялась мать.
— Так это когда совсем челядёнком был.
— А теперь мужиком стал?
— Готовый мужик! — вступилась тётка Лиза и, не ослабляя напора, взяла его под руку.— Так, может, сейчас и пойдём?
— Запросто.
— Вы посмотрите на него! Запросто ему! Ой, подруга, натворит парень дел, потом не обижайся.
— Никово не натворит. Вечером печёнки принесу. Собирайся, Николай.
— Сейчас пойдём, только мне к Тулупу забежать надо, обещал ему.
Тулупу он ничего не обещал, но дома не было «тозки», отец унёс в тайгу, а запасливый дядька Павел на промысел не ходил, но ружьё в чулане держал на всякий случай. Застать Тулупа нетрудно, он целыми днями сидел дома.
— А зачем тебе «тозка»?
— Тётка Лиза попросила свинню забить,— небрежно отмахнулся он.
— Взаправду, чо ли?!
— А чо, я и прошлой осенью, считай, один управился, папка с похмелья болел и только мешался,— не хотел врать, но как-то само с языка сорвалось.— Если не веришь, пойдём со мной, сам увидишь.
— Не, лучше почитаю, и не люблю я смотреть, как беззащитных животных убивают.
Тулуп сходил в чулан и принёс «тозку», завёрнутую в тряпку. Отдал легко, словно лопату какую-нибудь. Не любил он оружия, не было к нему интереса. Когда ещё совсем челядятами были, нашли на берегу настоящий охотничий нож, вместе увидели, но Тулуп стоял ближе и поднял первым. Он выпрашивал, но тот зажмотился, а через день увидел у него прожигательное стекло и сам предложил сменяться.
При этом каждый считал, что обхитрил приятеля.
— Вечером верну.
— Не надо, вечером отец с работы придёт, ругаться будет. Приноси днём. Он всё равно не хватится.
Так вот запросто отдал оружие в чужие руки. А сам он вряд ли бы доверил.
Тётка Лиза уже вывела свинью из хлева, поставила греться два бачка воды, чистые тазы приготовила и дощатый щиток под тушу помыла и ножом отскребла. Всё продумала — дело оставалось за ним. Пока хвастался, был уверен, что справится, представлял себя взрослым мужиком, а увидел, как складно подготовилась хозяйка, и уверенности поубавилось. Тётка Лиза плеснула в тазик пойла и, присев на корточки около свиньи, чесала ей брюхо и приговаривала:
— Поешь, поешь напоследок…
Он зарядил «тозку». Наметил звёздочку на лбу, как делал отец, а с выстрелом тянул.
— Тёть Лиз, ты бы отошла на всякий случай.
— А ково отходить-то? Так она спокойнее, когда я рядом. Свиння-то мелкая, ей много не надо.
Выстрел получился точный. Свинья молча ткнулась носом в таз.
Когда убирал его, увидел дырку от своей пульки.
— Извини, тёть Лиз, таз нечаянно прострелил, ошибся маленько.
— Да ладно, он всё одно поганый, залеплю чем-нибудь. Спасибо, што со скотиной легко управился, не мучал беднягу.
Когда нёс домой печёнку, чувствовал себя героем.
Телефонов у деревенских не было. Все новости узнавали в магазине. На другой день возле школы его окликнула продавщица Ольга Шумакова.
Он побаивался эту Шумакову. И не только он. И другие пацаны и взрослые парни. Не похожая была на деревенских, хотя здесь и родилась, и выросла. После школы поступила в институт на экономиста, но не доучилась, вышла замуж. А через год вернулась в деревню, потому что мужа посадили, и был он, по слухам, в большом авторитете.
Поговаривали, что и она в одной шайке с мужем ходила, но вовремя успела уехать. Болтать можно что угодно, если правду не у кого узнать. А сама она в откровенные разговоры не ввязывалась. Даже с бывшими школьными подругами. Жила на отшибе. После работы шла домой, в клубе не появлялась. Выпившие мужики в магазине пытались подкатываться, но она сразу осаживала, предупреждала, что жене передаст, и руки распускать неудобно — прилавок мешает.
Но всё-таки надёжнее сдерживало наличие загадочного мужа-бандита — пусть он и в зоне, да мало ли, руки у них длинные. Вернулась из города, но хозяйство держала.
Окликнула, по взрослому имени назвала:
— Николай, дело к тебе есть. Тётка Лиза похвасталась, что свинью забил. Может, и меня выручишь?
В магазине бывал редко, но как-то заскочил украдкой купить папирос, а она припугнула: не боишься, мол, что папке заложу? Папиросы всё-таки продала и ни папке, ни мамке не пожаловалась, но при этом как-то странно смотрела на него, словно что-то пыталась вспомнить.
И голос был без привычной холодной резкости. А тут вдруг подошла к нему, мальчишке, и попросила забить свинью. Красивая. Одетая в рыжую дублёнку и чёрный платок в больших красных розах и с кистями. Таких нарядов у деревенских молодок не было.
— Что молчишь? Испугался?
— А ково мне пугаться?
— Не знаю. Так выручишь, или кого другого искать?
— Конечно, выручу. А когда надо?
— Да хоть сегодня. Приходи часа через два, а я пока всё приготовлю.
— Воды нагрей обязательно,— сказал и поперхнулся от волнения.
— Знаю, не вчера родилась,— и засмеялась.
А он думал, что она не только смеяться, но и улыбаться не умеет.
Всегда гордая, с отпугивающим взглядом.
Отдать «тозку» он не успел, собирался после школы, как договаривались, но получалось, что договор придётся нарушить. По-хорошему надо было бы предупредить приятеля, но решил не ходить: вдруг потребует принести? Придётся объяснять: зачем? для кого? Не говорить же, что его попросила Ольга Шумакова? И матери ничего не сказал. Да и не до него ей было, стояла, процеживала молоко, не заметила, что он как на иголках, только посмеялась, что тётка Лиза убоины принесла и шибко его хвалила. Пока мать стояла к нему спиной, он прихватил «тозку» и крикнул из сеней, что пошёл к пацанам.
Дом Шумаковых стоял на другом конце деревни, с самого края, аж за механическими мастерскими. Отец Ольги после армии работал у старателей, вернулся с деньгами и построился ближе к тайге. Народ его уважал; не считая забулдыг и завистников, все отзывались, что Мишка Шумаков хоть и бирюк, но мужик правильный и вдобавок самый удачливый охотник в округе. Он утонул в Ангаре четыре года назад. Весной поплыл проверять самоловы, ночью в темноте напоролся на всплывший осенец. Жену успел схватить за фуфайку и перевалить в лодку, а сам подняться не смог. Мотор заглох, лодку отнесло километра на три. Жена в набрякшей мокрой фуфайке едва доплелась до деревни. Тело Шумакова нашли через неделю. Мать от переохлаждения и от горя слегла и за полгода угасла, отмучилась.
Говорили, что дочь приезжала на похороны, но он её не помнил, хотя и приходил на кладбище с родителями; да там вся деревня была.
А через год она вернулась насовсем.
Когда подошёл к избе, свет горел и на кухне, и в горнице. Не успел дёрнуть за кольцо, а Ольга уже показалась на пороге.
— Проходи, не бойся.
— А чего мне собак бояться? Они меня любят.
— Моя не всех любит. Не разувайся.
На печи стояли тазы с горячей водой. В кухне было жарко. И ножи были приготовлены. Четыре штуки, на выбор. Он потрогал пальцем лезвия. Чтобы показать себя матёрым мужиком, спросил с усмешкой:
— Брусок в доме имеется?
— Есть, наверное, пойду поищу.
— Ладно, я свой нож принёс. Острый, хоть брейся.
— А ты что, уже бреешься?
— Давно,— соврал он и с гордостью протянул ей красивый отцовский нож — не терпелось похвастаться оружием перед женой бандита.
Подмывало спросить, за что посадили мужа, но слышал от старших, что об этом спрашивать не принято. Тем более что Ольгу нож не заинтересовал.
При тётке Лизе он чувствовал себя увереннее. Боров у Ольги заупрямился и не захотел выходить на снег из тёплой стайки.
— Мужика первый раз увидел, ревнует, наверно. Ты не бойся, Боря, он парень хороший, пойдём, Борюшка, пойдём, похлёбки попробуем, вкусная похлёбка,— ворковала Ольга.
Если б кто-то из посетителей магазина услышал её — не поверил бы, что её голос может быть таким мягким.
Когда нервный Боря соблазнился хозяйкиной похлёбкой и окунул пятак в кастрюлю, он выстрелил, но боров не упал. И только после второго выстрела в упор дёрнулся и затих. Он оглянулся на Ольгу, она стояла спиной к нему.
— Не могу смотреть на эту живодёрню. Я же целое лето с ним разговаривала как с другом. Вы, мужики, с ними не общаетесь. Потому вам и проще убивать. Ладно, пошла за водой и чашками.
Когда она вернулась, он уже спустил кровь и раскочегарил паяльную лампу.
С разделкой туши провозились допоздна. Печь топилась весь вечер, и в избе стало как в бане.
— Ты разболокайся, сопреешь в фуфайке-то. Мы ещё ужинать будем.
— Может, не стоит? Я не голодный.
— Положено после такого дела. Я сейчас убоины нажарю. Матери сказал, куда пошёл?
— Вот ещё. Я давно уже не отчитываюсь.
— Самостоятельный, значит. Это хорошо. Проходи в горницу, магнитофон включи, а я пока мясо жарить поставлю.
В горнице было прибрано. На кровати аккуратной горкой возвышалась пирамида подушек с вышитой думкой наверху. На столе, накрытом белой скатертью, стояли чашки с конфетами, рыжиками и солёными огурцами, а с краю отдельной стопочкой — мелкие блюдца.
— Ты почто музыку не заводишь? — крикнула Ольга из кухни, — Я не знаю, как включить,— сознался он и почувствовал, что краснеет.
Стыдно было признаться, что видит эту штуковину первый раз.
Боялся, что станет надсмехаться, а она потрепала по плечу, взяла его руку и ткнула пальцем в клавишу. Закрутилась бобина, но звука не было, только шипение.
— Здесь Высоцкий стоит. Может, тебе эстраду?
— Нет, лучше Высоцкого.
— Я тоже его люблю, каждый вечер слушаю. Звук регулируется вот этим колёсиком. Потерпи немного, через пару минут будет готово,— забрала тарелки и вернулась на кухню.
А из магнитофона хрипела любимая песня:

Если парень в горах — не ах,
Если сразу раскис — и вниз…

Он попробовал прибавить звук, но сдвинул регулятор слишком далеко.
Голос взревел так, что собаки, наверное, всполошились и хозяйка перепугалась. Стал убавлять и сбросил до молчания, еле отрегулировал.
Он три раза смотрел «Вертикаль». Сам певец ему не понравился, хотелось видеть высокого и плечистого, но хриплый голос матёрого парня лез в душу и не замолкал, даже когда песня кончалась. За таким парнем хотелось идти. О таком связчике он мечтал, когда отправится на промысел. Заслушавшись, он даже забыл, что на кухне для него готовят ужин. Ольга вошла бесшумно и поставила перед ним горячее пузырящееся мясо, от которого исходил дразнящий дух. Потом достала из шкафа две бутылки красного вина: одну высокую, другую низкую и пузатую. И только после того, как она села напротив, заметил, что успела переодеться в лёгкое летнее платье. Ольга почувствовала его взгляд и, как бы оправдываясь, пожаловалась:
— Взопрела в кофте у печи. И надо же как-то причепуриться, чтобы садиться за праздничный стол.
— А какой праздник?
— Мяса на зиму заготовила. Это разве не праздник? Отец, когда с охоты возвращался, всегда велел маме наряжаться к столу.
— А мой — сразу в баню. Потом выпьет стакан и бежит к кому-нибудь из мужиков сезон обсуждать, а возвращается под утро.
— А как же мать, не обижается?
— Так ей же забот полон рот и грязной одёжки ворох.
— А мой папа только с виду суровый был, и с мамой очень ласковый,— у неё сорвался голос, зажмурилась и, сдерживая слёзы, замотала головой, потом выдохнула и прошептала: — Тебе этого не понять, твои живы-здоровы. Ты коньяк пил?
— Нет. Только самогонку.
— Значит, надо попробовать,— и она налила ему полстопки из пузатой бутылки. И себе налила.— Давай помянем моих.
Он настроился на сладкое вино, а коньяк оказался крепче самогона.
Поперхнулся от неожиданности, закашлялся, хорошо ещё сопли не полезли — со стыда бы сгорел.
— Не смущайся, это бывает,— она подцепила рыжик и, не выпуская вилку из руки, протянула ему, потом придвинула тарелку.— Теперь горяченького, мужику надо мясо есть, чтобы силы были, наваливайся.
Он хотел попробовать кусочек для приличия. Но мясо было нежным и сочным. Не заметил, как смолотил почти всю тарелку — видимо, действительно проголодался.
— Хорошо готовишь, лучше, чем мама. В городе научилась?
— Ладно тебе. А в городе совсем другому учат. Ещё рюмку будешь?
Или сухого?
— Кислятина, мы с пацанами пробовали.
— Как прикажешь, слово мужика — закон.
Вторая рюмка прошла легко, и он осмелился спросить, какие из песен Высоцкого ей больше нравятся. Надеялся услышать, что про блатных, и уже потом расспросить о муже, очень уж волновала его эта романтическая тайна. Он и на ужин остался, надеясь разузнать что-нибудь интересное. Отсидевших срока среди деревенских хватало, но были они такими же обыкновенными мужиками. С одним из бывших он даже схлестнулся, едва до драки не дошло. Жена пристыдила мужика и увела. А сам он отступать не собирался, страха не было. Но ответ Ольги его удивил:
— Сказки люблю и про цветы на нейтральной полосе.
Потом Ольга налила ещё по одной. Сама она пила легко, не морщась и почти не закусывая. Да и он не чувствовал опьянения, наоборот, появилась лёгкость и в голове, и в теле, как будто и не было долгой нервотрёпки с тушей борова. Когда Ольга поднялась, чтобы принести чайник, он встал помочь, но его почему-то качнуло и повело вбок. Ольга успела подхватить его и прижать к себе, чтобы не упал.
— Ничего страшного. Пять часов на ногах да на нервах. Я же видела, как ты волновался. Чаю крепкого выпьешь, и всё пройдёт. А лучше полежать немного.
— Да нормально. Просто за половик зацепился.
— Конечно. И всё-таки лучше прилечь.
Она отдёрнула одеяло, склонилась над ним, сидящим на стуле, и попробовала помочь, а он, неожиданно для себя, схитрил, сначала привстал, потом покачнулся и обвис, прижимаясь к её груди.
— Держись, держись,— успокаивала Ольга,— сейчас приляжешь, поспишь полчасика — и всё пройдёт. Ложись, миленький, и разденься, чтобы тело отдохнуло.
Получалось так, что она сама раздевала его, а он не сопротивлялся и только слегка помогал ей. Потом она выключила свет и вышла на кухню. Голова кружилась. Он закрыл глаза, но в сон не клонило. Было стыдно, что так быстро опьянел и с ним пришлось возиться, как с ребёнком. Настроился полежать минут десять и бежать от позора.
Подумал, чем занимается Ольга: наверное, посуду моет. Прислушался, но ни плеска воды, ни стука тарелок не услышал. Потом прошуршала занавеска, и в комнату вошла Ольга.
— Спишь? — прошептала она еле слышно.
— Не получается,— ответил таким же шёпотом и почувствовал, что она отогнула край одеяла и легла рядом.
Одежды на ней не было. Совсем голая. Тесно прижалась, обхватив за плечи, потом легла на него и жадно поцеловала.
Он даже не понял, как всё случилось. Лежал рядом с ней и боялся пошевелиться.
— Всё хорошо,— шепнула Ольга.— У тебя первый раз?
— Конечно,— он даже обиделся.
— Поздравляю, мужиком стал, не переживай!
Она погладила его, тесно придвинулась и, щекоча волосами, стала быстро-быстро обцеловывать его лицо и грудь. Эти беглые лёгкие поцелуи незаметно прогнали опустошение, которое только что случилось, и снова нахлынуло желание как можно сильнее обнять её. Второй раз тянулся намного дольше, и падение в незнакомую невесомость уже не испугало, а показалось сладостным. И после этого он заснул.
Когда проснулся, в комнате горела настольная лампа. Неодетая Ольга сидела за столом с фужером вина.
— Проснулся, миленький? — сказала она, поймав его взгляд.— А я вот сижу, думу свою горькую думаю. Ты уж прости меня.
— За что?
— Тебя, такого юного, совратила. Сама не знаю, что нашло. Морок какой-то. Прости, если можешь.
— За что? Да я…
— Знаю, самым счастливым себя чувствуешь. Мужиком сделала.
А теперь собирайся, а то мать хватится, искать по деревне пойдёт.
— Меня и челядёнком не искали. Сам всё время приходил.
— Самостоятельный, молодец. Ладно, пойду оденусь, а то ослепнешь.
Она допила фужер и встала, позволяя рассмотреть себя во весь рост. Он никогда не видел обнажённой женщины, и ему нестерпимо захотелось снова обнимать это тело. Ольга повернулась к нему спиной, намереваясь уйти. Он схватил её за руку и потянул к себе. Она усмехнулась и послушно легла к нему.
Он надеялся, что это будет продолжаться и продолжаться, но когда он, обессиленный, блаженно замер рядом с ней, она выскользнула из-под его руки и вышла на кухню, а вернулась уже в халате.
— Ты ещё лежишь? — таким голосом она разговаривал с мужиками у себя в магазине.— Вставай, пора.
— Я никуда не пойду. Мне ещё хочется.
— Не надо, Николай, давай не будем ссориться. Одевайся, а я в кути подожду. Время уже одиннадцать,— сказано было строго и холодно, упрашивать было бесполезно.
— А завтра?
— И на завтра, и на послезавтра… Запомни: чтобы ни одна живая душа не узнала об этом. Я верю в твою порядочность. Забудь сюда дорогу. Не пущу. Не позорь меня.
Вышла с ним в сени, чтобы закрыть дверь. Потянулся поцеловать — отстранилась.
— Запомни: чтобы ни одна живая душа…
— Почему? Разве ты меня не любишь?
— Это не любовь. Это грех. После когда-нибудь поймёшь. Ружьё не забудь.
Почему после, если было так хорошо,— не понимал. Пальнул в небо, но «тозка» — не ружьё, а хотелось громкого раскатистого выстрела.
На улице шёл снег. Ветра не было. Крупные мохнатые снежинки падали очень медленно. Возле клуба горел единственный фонарь. Он посмотрел под ноги и увидел, что по дороге бегут чёрные шустрые букарашки, бегут в одну сторону, но не прямиком, а перепуганными зигзагами. Сколько ни всматривался, не мог понять, откуда они возникают и, ещё интереснее, куда пропадают. Бежит, петляет — и вдруг исчезает, словно проваливается или закапывается. Он попробовал поймать их, черпанул ладонью, а в пригоршне оказался чистый снег. Но букарашек не распугал, они продолжали выписывать перед ним свои непонятные зигзаги. Долго стоял, не двигаясь, и наблюдал за ними, пока не понял, что никаких букарашек нет, просто каждая снежинка, пролетая под фонарём, бросала тень, бегущую по снегу, а когда приземлялась, тень исчезала. Понял и от радости рассмеялся, а потом запел:
— Парня в горы тяни, рискни…
Когда проходил мимо дома Тулупа, вспомнил холодный голос:
«Чтобы ни одна душа…» А хотелось.
На другой день после школы завернул к магазину. Надеялся, что Ольга отмякнет. Долго топтался у крыльца, выжидал, когда Ольга останется одна. Выждал и натолкнулся на раздражённый вопрос:
— Зачем пришёл?
— Увидеть захотелось.
— Посмотрел, и довольно. И к дому не смей подходить. Ну пощади ты меня.
Подходил, но под окнами не задерживался.

***

Он и не догадывался, что существует бессонница. Обычно добирался до кровати и сразу же проваливался в глухую ночь. Теперь перед глазами стояла Ольга. Однажды проснулся перед рассветом и почувствовал под собой мокрое липкое пятно.
Потом спохватился, что ещё с осени влюблён в Юлию Полынскую из десятого класса.
Сначала в деревне появилась её мать — красивая, строго одетая женщина. Поговаривали, что сбежала из города от мужа. Устроилась учительницей немецкого языка и получила квартиру при школе. Юлия приехала перед самым началом учебного года. Прошла по деревне в голубых обтягивающих брюках и лёгкой полупрозрачной кофточке бирюзового цвета. А деревенские девчата носили сатиновые шаровары и платья, которые шили матери или сами, у кого руки росли откуда следует. Выгоревшие до пшеничной желтизны густые волосы были распущены и доставали до половины спины. Лёгкая голубоглазая райская птица прилетела на берег холодной Ангары. Всё лето она жила у брата матери, который работал в торговом флоте то ли старпомом, то ли стармехом, но точно не рядовым матросом. Заглядывались, но влюбиться боялись. Такую и Юлькой назвать, даже за глаза, язык не поворачивался. Только Юлия.
На его удивление, первым к ней подкатил Тулуп. Такой прыти от приятеля он не ожидал. Никчёмный парень, ни рыба ни мясо, за что ни возьмётся — любая работа из рук валится, да и не брался он ни за что, приходил из школы и валялся весь вечер с книжкой в руках; правда, учился хорошо. Когда в школе проводили викторины, он всегда побеждал, по любому предмету, даже в район ездил на химическую олимпиаду и занял первое место. Почётная грамота в горнице на стене висела. Учителя надеялись на его золотую медаль.
Первую в истории школы.
Юлия выбрала в друзья будущего героя. Колян не раз видел, как они подолгу разговаривают возле школы. Осмелился, подошёл и зачем-то поздоровался.
— Да вроде виделись на переменке,— удивился Тулуп.
— На всякий случай, думал, что не заметил меня.
— Это он может, постоянно в своих фантазиях витает,— засмеялась Юлия, потом хитренько взглянула на него и добавила: — С какой стати десятиклассник на восьмиклассника должен внимание обращать?
— Да он всего на два месяца старше меня,— буркнул Колян, и как-то по-дурацки получилось, словно оправдывался или доказывал, что они ровня. И с кем — с Тулупом, которого всегда считал ниже себя.
— Так ты у нас второгодник, оказывается. А я удивлялась: такая дылда, а всего лишь в восьмом классе.
— Не твоё дело,— огрызнулся он и, круто развернувшись, пошёл, но не в сторону дома, как собирался, а в противоположную, успев услышать за спиной девичий смех и удивлённый голос Тулупа:
— А чего это он?
Приятель недоумевал, а Юлия всё поняла. Да и как не понять, если сама хотела окоротить? И Тулуп хорош, друг называется, слушал и ухмылялся. Забыл, сколько раз за него заступались. Да без него деревенские пацаны давно бы заклевали недотёпу.
В новогодние каникулы учительнице привезли дрова. Три дня ходил, присматривался к сваленной у забора куче сосновых чурок, потом подкараулил мать Юлии возле калитки и предложил:
— Татьяна Робертовна, давайте я вам дрова поколю и уберу, а то прямо на дороге валяются, растащить могут.
— Мне вроде обещало начальство, да что-то не торопится.
— Обещанного три года ждут.
— А тебе не тяжело?
— Да мне в удовольствие. Дома на всю зиму заготовил, пока отец в тайге.
— Ну, если в удовольствие, буду благодарна. Только на пятёрки по блату не рассчитывай.
— Да нужны мне эти пятёрки! Я и на тройках до конца года доеду.
— Только до конца года, а потом?
— Работать пойду, и в тайгу хочется, там интереснее.
— Может, ты и прав, занятие для настоящего мужчины. Подожди, я топор вынесу.
Он придирчиво осмотрел топор и забраковал:
— Слабенький, и топорище расхлябанное. Сразу видно, что мужика в доме нет.
— Так уж получилось.
— Не переживайте. Я домой сбегаю и свой принесу, тут рядом.
Колоть дрова он любил и умел. Особенно ему нравилось, когда чурки разлетались с одного удара. Хотелось, чтобы Юлия вышла и посмотрела, как ловко у него получается. Но она не выходила. Татьяна Робертовна догадалась, о чём он думает, и сказала:
— Юля у меня приболела, пойду чаем с малиной отпаивать.
На всякий случай он выбрал толстенный чурбак, высмотрел метик, тюкнул по нему топором, удостоверился, что в нём наметилась щель, в которую оставалось ударить колуном, чтобы чурбак развалился, и откатил его в сторонку, надеясь, что Юлия всё-таки выйдет и он сможет показать свою удаль. Но вышла только мать, переодевшаяся в старое осеннее пальто, и стала собирать в поленницу колотые дрова.
— Не надо. Я сам всё сделаю.
— Должна же и я свою лепту внести. Юля тоже хотела, но ей переодеться не во что.
— Так болеет же. Зачем рисковать? — но в отговорку не поверил: если бы хотела, могла бы и выйти.
— Кстати, почему тебя Коляном дразнят?
— Потому что я и есть Колян.
— Некрасиво как-то,— поморщилась Татьяна Робертовна,— словно беспризорника из ночлежки. А ты вон какой статный парнина. Тебе же по святцам имя давали. Существует два праздника — Никола летний и Никола зимний. Овчинников из Юлиного класса родился в августе, значит, он Никола летний. А ты в ноябре, значит, Никола зимний. У вас даже характеры соответствуют. Он мягкий и покладистый, ты — сильный и волевой.
— Я и не знал.
— Теперь знаешь и требуй, чтобы звали Николой.
— Как я потребую?
— Характер покажи.
Когда стало темнеть, Татьяна Робертовна сказала:
— Хватит. Согласно законодательству, у школьников укороченный рабочий день. Этак меня и привлечь могут.
— Да тут немного осталось.
— Всё, всё, всё, никаких разговоров. Пойдём чай пить.
— Неудобно как-то,— начал отказываться, хотя самому не терпелось увидеть Юлию.
— Это мне неудобно отпускать работника, не угостив.
Он почему-то думал, что в квартире приезжей учительницы должен быть какой-то особый порядок и особые вещи, но ничего особенного не увидел, разве что свободного места больше. Без лишних вёдер, чугунов и кастрюль. Стол в горнице был уже накрыт. Юлия разливала чай. Каждая чашка стояла на блюдце. Его мать блюдца под чашки не ставила. А радиола «Рекорд» такая же, как и у них. Но этажерки с книгами в его избе не было. Над кроватью, чуть выше подушки, приколот портрет бородатого мужика. Сестра Верка тоже вешала открытки с артистами, но этот на артиста совсем не походил. Юлия была одета в махровый халат с капюшоном, как у брезентового плаща, и он никак не мог понять, зачем капюшон домашней одежде: неужели на случай дырявой крыши? Но спросить постеснялся. А про мужика спросил.
— Это Папа Хем.
— Чей папа, твой?
— Близкие так звали, а в историю он вошёл как писатель Эрнест Хемингуэй.
— Не слышал о таком.
— В школе его не проходят. А он, между прочим, в Африке на львов охотился. А за рассказ, как старик голубого марлина поймал, Нобелевскую премию получил. Самый модный писатель. Дядя мой обожает его.
— Дашь почитать?
— У меня книги нет, и в школьной библиотеке тоже. Я её у дяди читала.
— Не ожидал, что ты про рыбалку любишь.
— Думал, что я сентиментальными романами увлекаюсь? Заблуждаешься, я предпочитаю настоящую литературу.
Дома она была совсем другая и не казалась задавакой. Нормальная девчонка, с которой можно разговаривать. Так бы мирно и разошлись, если бы её не потянуло расхваливать Тулупа, какой он умный и как много знает.
— Так он же ничего делать не умеет,— не выдержал он.
— А ты хочешь сказать, что мастер на все руки?
— Не на все, но кое-что могу.
— Например?
— Валенки подшивать могу, а он не может.
И в Юлию сразу же вернулся её привычный гонор надменной городской красавицы. Расхохоталась и, давясь смехом, спросила:
— А зачем ему валенки подшивать? Он после школы в университет поступит. В городе жить будет, а там — в валенках не ходят.
Задело. Прищемило. Поблагодарил за чай и быстренько выскочил на улицу. Но домой не пошёл, сделал крюк, чтобы посмотреть на окна Ольги, женщины, которая выбрала его, царицы, с которой городская пигалица ни в какое сравнение не идёт. Постоял, но вспомнился почему-то не жаркий шёпот в постели, а металлический голос в магазине. Понимал, что если постучится, нарвётся ещё на одну обиду. С раздражённой мстительностью помочился в сугроб и повернул к своему дому.
А Юлия и Тулупу разболтала про валенки. Тот подошёл на другой день и спросил:
— Значит, валенки умеешь подшивать?
Чего смешного они в этом нашли, он не понимал.
С Юлией не разговаривал до конца года. Делал вид, что не замечает.
Если случайно оказывались рядом, демонстративно отворачивался.
Она в ответ равнодушно посмеивалась без гримас и эмоций.
В такой молчаливой ссоре дожили до её выпускного вечера. Торжественную часть чужого праздника он пересидел дома. Слушать поздравления с напутственными речами парторга и учителей желания не было. Тем более что его поздравлять было не с чем. Но появиться на танцах имел полное право. На углу возле школы рос большой куст белой сирени. Единственный на всю деревню. Говорили, что его привезла из Красноярска приезжая учительница. Посадила, и сирень принялась. Ухаживала за ней, поливала, убирала сухую листву. Отработав положенные три года, вернулась в город, а на следующую весну кустик зацвёл. Разрастался, богател. Любители пробовали отсадить в свои палисадники, но не получалось. Кто-то из её учеников назвал сирень Анной Сергеевной, и прижилось имя. Ещё на днях на сирени назревали всего лишь бледные бутоны, а к выпускному, как по заказу, куст дружно зацвёл. Засмотрелся. И тут его окликнули. Повернул голову. В двух шагах от него стояла Юлия и улыбалась.
— Любуешься?
— Красиво цветёт! Почему бы и не полюбоваться?
— А подари мне ветку с пятилепестковым цветком. На счастье! — и протянула ему холодную узкую ладошку.
После такой нежной улыбки и ласкового голоса глупо было вспоминать старые обиды. Он шагнул к кусту, выбрал пышно цветущую ветку и протянул Юлии.
— Считать будем?
— Я верю, что он есть, дома обязательно найду,— сказала срывающимся голосом, потом обвила его шею оголёнными руками и поцеловала.
Мягкие и горячие губы долго не отпускали его. Ветка сирени в её руке царапала шею. Голова кружилась.
Когда Юлия опустила руки, он поднял голову и увидел, что Тулуп стоит на школьном крыльце и смотрит на них.
— Тебя ждут,— еле выговорил он.
— Я знаю,— нисколько не смутившись, беспечно прощебетала Юлия и помахала Тулупу.
Смотрел на уходящую и продолжал слышать, как билось её сердце.
Что это было? Не понимал он Юлию. Не понимал.

***

В девятый класс он не пошёл, да его никто и не уговаривал ни дома, ни в школе. Отец выпил с леспромхозовским начальником, и парня пообещали пристроить, а пока гулял на свободе. Чтобы жизнь мёдом не казалась, отец плотно запряг в домашние дела и муштровал так, что ни охнуть ни вздохнуть. Никола не мог дождаться, когда выйдет на работу, там хоть вечера свободные и выходные положены. И зарплату, как взрослый мужик, получаешь.
Вечером с парнями сгоношились на выпивку и упёрлись в посёлок на танцы. Да ещё и леспромхозовская деваха попросила проводить, а сама возле дома даже поцеловать не дала. Вернулся среди ночи. Не успел заснуть, а отец уже будит. Недовольный, ворчит, подгоняет.
Мать пытается заступиться:
— С вечера надо предупреждать.
— А где его с вечера до утра носило?
Он помалкивал. Надо было пораньше вернуться, да не хотелось от компании отставать. А ведь знал, что поднимут.
— И тебе работа есть, с нами поедешь,— приказал матери.— Верка пусть дома управлятся.
Понягу собрали неподъёмную. До берега брёл, запинаясь. Окончательно проснулся только в лодке, на свежем ветру.
Отец работал бакенщиком. На берегу у него была избушка, приспособленная под мастерскую. По договору с колхозом он должен был сделать десять саней, за это ему разрешалось заготавливать сено.
Приехали, разгрузились, попили чаю — и сразу за дело. Сначала проверили сети. Мать оставили разбираться с рыбой, а сами отправились в лес. Пока выбирали жерди для оглобель, отец показал небольшую, но чистую полянку и велел вечером скосить.
Ужинать сели уже в сумерках. Заснул сразу. Где-то под потолком занудствовал шальной комар, по другую сторону занавески храпели на два голоса мать с отцом, но спать не мешали.
Истеричный лай разбудил, когда уже светало. Поднялись все трое.
Ему показалось, что мать первой подбежала к двери. Отец сразу понял, какого зверя встретил кобель, схватил своё ружьё, а второе, не раздумывая, протянул ему.
— Ребёнка-то оставь!
— Пусть идёт,— оборвал отец и, не оглядываясь, выбежал на улицу.
Движением ладони отец приказывал держаться у него за спиной.
Сразу за избушкой начинался редкий подлесок. Медведя было не видно, но пёс лаял так громко, что казалось, будто они совсем рядом. Когда между сосенок мелькнула белая шкура кобеля, он даже приостановился от неожиданности. А пёс мелькнул и снова пропал в темноте.
Но воинственный лай не прекращался, а сквозь него проступал грозный медвежий рык, похожий на хрюканье. Отец остановился, когда до схватки оставалось метров пятнадцать. Пёс бросался на медведя, норовя вцепиться ему в ляжку. Зверь сбрасывал его, уворачивался, отбегал и сам бросался на собаку. Отец выждал момент, когда перед ним задержится медвежья спина, и выстрелил. Зверь взревел и встал на дыбы. Он был уверен, что после отца добивать нет надобности, и всё-таки не удержался, пальнул в медвежью грудь, и так получилось, что рухнул он после его выстрела. Собака первой поняла, что медведь не опасен, и кинулась к нему, рвала за бока и давилась шерстью. Он тоже сделал шаг, но отец загородил дорогу и придержал за руку:
— Погодь, не торопись. Всяко может случиться.
Потом, когда разделывали тушу, спросил:
— Струхнул, поди?
— Да вроде нет.
— Значит, не успел.
— Наверное,— такое объяснение его устраивало.— Всё так быстро произошло, я даже не понял, как выстрелил, но прицелиться не забыл.
— Ладно. Герой. Ловко управились. И пёс геройский. Бобка, Бобка, иди ко мне.
Но того никакие похвалы не могли отвлечь от бурой туши. Остервенело рычал и отфыркивался от выдранной шерсти.
— И куда стоко мяса девать? Битый центнер. Ты знаешь, где бригада взрывников русло чистит?
— Конечно, знаю.
— Газуй к ним, скажи, чтобы водки взяли и приезжали за мясом.
В лодке ему не терпелось рассказать, как они с отцом добыли медведя, но от волнения рассказ не получался: залаял Бобка, разбудил, отец схватил ружьё, побежали, Бобка рвёт медведя за ляжки, отец выстрелил первым, медведь поднялся на дыбы, и тогда пальнул он, и медведь рухнул к его ногам… Боялся, что мужики не поверят, но они слушали, не перебивая, и понимающе кивали.
Когда привёз взрывников, отец уже разделал тушу и, сидя на чурбаке, бросал Бобке куски мяса и нахваливал его самыми нежными словами, которых даже детям не говорил. Мать стояла у плиты и варила медвежатину. Мясо ещё не успело дойти, но отцу не терпелось налить гостям.
Он ещё ни разу не выпивал при родителях. Отец протянул стакан.
— Ребёнку-то пошто? — неуверенно встряла мать.
— Какой ребёнок, если зверя завалил? — отмахнулся отец и, обращаясь к гостям: — Не струсил, мужиком себя показал. Осталось только бабу попробовать,— потом заглянул ему в глаза и, усмехнувшись, спросил: — А может, уже?
Он не понял, от чего загорелось лицо — от водки или от смущения.

***

Служилось легко. Сначала стыдился, что попал в стройбат. Надеялся, что возьмут в пограничники, всё-таки сибиряк, охотник, но в военкомате решили, что крепкий парень с восьмилетним образованием в стройбате нужнее. Осмотрелся, освоился и случайно приглянулся «старику» из мастерских. Сибиряк сибиряка чует издалека. Лёха вырос на Чулыме, в леспромхозе. Метил в чокеровщики, но, к счастью, промахнулся, попал в ремеслуху и больше года успел потокарить на военном заводе, многому выучился. Разговорились о рыбалке. Чулым, конечно, не Ангара, Лёха и не спорил, но стерлядка и в Чулыме водится.
Когда пришла посылка с ангарской рыбой, принёс похвастаться: наша, мол, и жирнее, и крупнее. Лёха отрезал кусок, скривился, сказал, что пересоленная, и пошёл в свой тайник за спиртом. Пока выпивали, Лёха завернул в газету половину рыбины и сказал:
— Это старшине,— и, наткнувшись на вопросительный взгляд, объяснил: — Пойду договариваться, чтобы тебя ко мне в ученики определили. Хороший токарь — специальность хлебная, всё время со спиртом будешь. А я хороший токарь. И тебя научу.
— Так, может, целую старшине отнести? У меня осталась одна.
— Хватит ему и половины, он такого деликатеса у себя на Донбассе отродясь не пробовал. А целую, если не жалко, я Валюхе в санчасть презентую, чтобы спиртом бесперебойно обеспечивали.
Он думал, что земляк хвастается, но Лёха слово сдержал. Через неделю его перевели в мастерскую, а обмывали новое место медицинским спиртом и закусывали тушёнкой, которую Лёхе принесли за левый заказ.
— Рыба хорошо, а тушёнка лучше,— пошутил он, чтобы не впадать в откровенный подхалимаж, довольный, что всё так ловко получилось.
— Не скажи. Валюха говорила, что подруги визжали от удовольствия, когда пробовали. И сама была очень ласковая со мной.
Терпения Лёхе не хватало. Учил нервно, порою казалось, что издевается над ним. Доводил до того, что хотелось врезать учителю между глаз, но сдерживал себя, терпел, и через месяц стало получаться.
Сам понял, а потом и Лёха признал. Сели перед дембелем, суровый наставник запил водой глоток неразбавленного, обнял ученика и заявил, что из него получится классный токарь.
Лёхин дембель отпраздновали хорошо, а со своим всё пошло наперекосяк. Началось с дурацкой самоволки. Чувствовал, что не надо рисковать — отпуск обещали. Так нет же, побежал, нарвался на патруль, и отпуск заменили «губой». Но самое страшное ждало впереди.
Оставалось меньше ста дней. Когда из дома перестали приходить письма, особой тревоги не появилось, полагал, что ленивая Верка все новости приберегает до встречи. Мать стеснялась малограмотности, поэтому переписку доверила Верке. Раз в полмесяца она исправно сообщала старшему брату о деревенских новостях, передавала приветы от знакомых и от своих одноклассниц. В одно из писем вложила записку от подружки Галки, которая тоже хотела переписываться с ним. Он смутно помнил эту Галку, но обижать девчонку не хотелось, и он ответил. Веркины письма были короткие и сухие, а Галка писала намного подробнее: рассказывала, как отелилась корова Февраля, как смешно учился ходить телёнок, как ждали ледоход на Ангаре, как льдины громоздились друг на друга, а потом, подтаяв, рушились и осыпались, издавая музыкальный перезвон, как ходила собирать первые подснежники. Он понимал, что девчонке хочется понравиться взрослому парню, посмеивался, но ждал её писем и радовался им больше, чем весточкам от сестры. Последнее письмо было от Галки коротенькое, без привычных историй. Потом совсем перестали приходить. Особой тревоги не появилось, да и почта никогда не отличалась порядком. А душа рвалась домой.
Когда садился в Ан-2, осмотрелся, надеясь увидеть кого-нибудь из своих деревенских, но никого не высмотрел. С дембельским чемоданом не разбежишься, но шёл ходко, аж взмок. Первой увидел Верку.
Она несла домой два ведра воды и остановилась перед калиткой. Хотел подкрасться сзади и напугать, но не выдержал, окликнул. Сестра оглянулась, ахнула, потом, чуть не споткнувшись о ведро, подбежала к нему, уткнулась в грудь и заплакала, но это были не детские слёзы радости, а бабьи рыдания.
— Что-нибудь с мамой? — закричал он.
Не в силах говорить, она отрицательно замотала головой и зарыдала ещё громче.
— Отец?
— Пойдём в избу, всё узнаешь.
Мать сидела на табуретке спиной к печи и вязала носок. Увидев его, спросила:
— Совсем отпустили?
— Конечно, совсем!
— Хорошо,— выговорила с тусклой радостью, потом всё-таки отложила носок, обняла и бессильно заплакала.
— Где отец? — тихо спросил он.
— Пусть Верка рассказыват,— вернулась на табуретку и взяла носок.
Сестра вывела его на двор.
— Не могу при маме. Не хочу лишний раз напоминать. Нет у нас больше папки.
— Да где он? Что вы тянете?
— В бане угорел.
— Как угорел? — не понял он.
— Не знаешь, как угорают? Ольгу Шумакову помнишь, она продавщицей работала?
— Конечно, помню.
«Она мне всю службу снилась»,— чуть было не сорвалось с языка, но как-то не соединялись отец и Ольга, да ещё и баня. Несуразица какая-то.
— На третий день нашли их. Валяются растелешенные. Ольга на полке ´, отец на полу,— у Верки сорвался голос, и она замолчала.
Обнял сестру, погладил по спине. А перед глазами стояла Ольга.
Без одежды. Склонённая над ним, лежащим на кровати. Он даже чувствовал касание грудей. Ольгу — видел. Отца — нет. Даже представить их вместе не получалось. Тем более в бане. Не верил.
— Так таились, что и подумать никто не мог. Мать догадывалась, что гуляет, но терпела. Да и бабы на похоронах болтали, что у него в леспромхозе шалава была. Но Ольга — её и представить рядом с деревенским мужиком невозможно. Да ещё и старым ко всему. Мало ли, что в шёлковые платки наряжается, а никому ни разу не улыбнулась, лицо словно каменное, все думали, что мужа тюремного боится, слухи-то и до зоны могут доползти. Вот и пряталась в бане со стариком. Мать не то чтобы умом тронулась, по дому управляется, но всё молчком, редкое слово скажет, а по ночам стонет. Это она вызывать на похороны не велела. От позора берегла. И Галке приказала не писать.
— А я-то гадал, почему писем нет.
— Мать запретила. А что писать? Врать — глупо, а правду — стыдно.
Решили дождаться приезда. Слушай, а может, мне за Галкой сбегать?
— К нам, чо ли, звать? Да я и не помню её.
— Так пойдём к ним, увидишь и сразу вспомнишь, она, пока ты служил, расцвела, хорошенькая стала. У дядьки Миши самогонка есть, выпьете за встречу.
— А как же мама?
— Ей одной лучше. Пойдём, предупредим, что в гости уходим.
На их предупреждение мать рассеянно кивнула и продолжала вязать. Сестра успела привыкнуть к такому поведению матери, а он даже смотреть на неё боялся — и всё-таки оглянулся с порога, увидел сгорбленные плечи. Захотелось сказать что-нибудь утешительное, но к горлу подкатил комок, да и слов подходящих не находилось.
Галка засмущалась, засуетилась, рассаживая гостей. Она и впрямь выросла во взрослую девушку. А дядя Миша совсем не изменился, всё такой же суетливый и матерящийся через слово.
— Никола, ну красавец вымахал. Орёл.
— Да я, дядь Миш, вроде и призывался таким.
— Не ломайся. Будто я не помню. Возмужал, в плечах расширился.
Галина, ты пока развлекай жениха, а я быстренько на стол соберу.
— А кто тебе наплёл, что жених? — зарделась Галка.
— К слову пришлось. Но, с другой стороны, лично я не против. Ты, кстати, в каком звании пришёл?
— Рядовой.
— Тоже хорошо. Чистые погоны — чистая совесть. Мать, а ну-ка поторопись. Всё, что в печи, на стол мечи, а рыбки сам в дуплё спушшусь и достану, я и краснухи добыл, и тугун имеется. Соскучился, поди?
— Ещё бы!
Дядя Миша вернулся с плошкой тугуна и шматом осетрины, бутылку самогонки с водочной этикеткой достал из-под рубахи.
— Чуть не разбил, наставили банок — ступить некуда. Ладно, Никола, с увидом. И за отца твоего, Василия, пусть земля ему будет пухом.
— Ты бы попридержал своё ботало,— буркнула жена.
— А ково я сказал? Хороший был мужик — и охотник фартовый, и мастер на все руки, и хозяйственный, всё в дом.
— Не чета тебе. Вчерась сковородник взяла, а у него ручка отвалилась.
— У них порода такая. Дедушка, царствие небесное, когда ноги заболели, всё одно не мог без дела, сапожничал на всю деревню.
— И Васька тоже не мог без свово дела.
— Ково теперь вспоминать? Держись, Никола, назад ничего всё одно не воротишь.
Веселья не получалось. Самогонка не брала. И Галку не рассмотрел, даже спасибо за письма не сказал. А собирался.

***

Прячась от позора, мать отвадила гостей, а сама не выходила за ограду. Невыносимо было смотреть на неё, сидящую с вязаньем на коленях. Случалось, она засыпала, спицы соскальзывали на пол, она вздрагивала, испуганно поднимала их и начинала торопливо накидывать петли. И ни слова. Хоть бы расплакалась или пожаловалась.
Ему даже стало казаться, что обиду на отца она переложила на него.
Не знал, куда деть глаза. В избу заходил только по необходимости.
Искал заделье на дворе или на реке. Готовился к сезону. Ондатры для накрохи добыл с полуторным запасом. Почистил ружья, хотя после отца проверять было необязательно, он всегда содержал их в порядке.
Когда погода начала портиться, посоветовался с мужиками. Да и сам понимал, что завозиться рановато, но не терпелось, и решил всё-таки смотаться до базовой избушки. Мотор тянул, не задыхаясь и не чихая, да ещё и по течению, и всё равно казалось, что лодка идёт слишком медленно. Когда увидел знакомую корягу на берегу, обрадовался, словно друга встретил. От коряги надо было подняться на сотню метров. Разгрузил лодку. Провиант и одежда про запас уместились в рюкзак и понягу. Первой ходкой решил отнести рюкзак, он был полегче, оглядеться, перекурить, а потом уже вернуться за остальным.
Отца не стало, а избушка стояла такая же, как и прежде, разве что справа от лабаза росла молодая берёзка, но отец почему-то срубил её — видимо, на что-то понадобилась. Он выпростался из-под рюкзака, но заходить внутрь не решался. Присел на чурбак у входа. Отец любил на нём покурить. Говорил, что он приносит удачу, и не велел пускать на дрова. Он достал сигарету и присел на отцовское «кресло», только лицом не к тайге, как любил отец, а к избушке. Сигарета погасла, а он всё ещё не мог собраться войти. Выкурил вторую и только после неё встал и осторожно толкнул дверь. Внутри было выметено, возле печки лежали колотые дрова и тонкие завитки бересты. На столе рядом с топчаном стояла почерневшая алюминиевая кружка, осталь – ная посуда, аккуратно расставленная на полке, прибитой к стене, ждала хозяина. Вот только старый хозяин, любящий порядок, ушёл далеко-далеко и заблудился.
Притащив понягу к избушке, он поднялся в лабаз и увидел неизрасходованную муку, завезённую отцом,— и аж горло перехватило.
Второй приступ случился, когда вернулся в избушку, увидел на полке запас махры и початую пачку «Севера». Достал из неё папиросу, хотел понюхать, но пересохший табак высыпался на пол. Невелика потеря, если в кармане пачка сигарет, но такая тоска подступила, что не выдержал и простонал:
— Эх, папка, папка, что же ты наделал?!
Без обиды, без обвинений, только с болью.

***

Погода капризничала, дурила, но выждал неделю — и всё-таки добрался до ближней избушки. Путик вдоль ручья забила ольха. Пришлось вырубать, чтобы потом не цепляться за неё и не запинаться.
Возле первого капкана достал тушку ондатры, нюхнул и похвалил себя: удачно заквасилась. Вспомнил любимую присказку армейского друга Лёхи: «Сам бы ел, да денег надо». Пока вырубал ольховник, пока наживлял ловушки, стало темнеть, да и проголодался. С утра не терпелось на путик, волновался до мандража, даже еда в рот не лезла.
На другой день заправился основательно и решил двинуться ко второй избушке. Не прошёл и километра, как залаяла Дамка. Свернул на её след. Лай то прекращался, то взрывался с неудержимой яростью, и казалось, что собака совсем рядом. Он прибавил ходу, но по бурелому больно-то не разбежишься. Дамкин след спустился к ручью, заросшему тальником, а дальше предстояло пыхтеть в горку, огибая сучкастые валежины. Соболь сидел на верхушке сухостоины, снег возле неё был вытоптан, мелкий кустарник поломан, кора с дерева содрана. Дамка от нетерпения прыгала на ствол, словно сама собиралась добраться до загнанного зверька. Он выстрелил и, глядя, как добыча падает меж ветвей, смачно крякнул. Соболюшко оказался молоденький, светлый, но почин был сделан.
Едва вернулся на тропу, Дамка снова залаяла. Голос был не такой жоркий, как на соболя, звонкий с подвизгиванием — белочку загнала.
Однако петлять до неё пришлось ещё дольше, через другие расщеперенные валежины.
Спустив чулочек шкурки, разделил тушку пополам и бросил переднюю часть Дамке. Собака поймала добычу на лету и встала перед ним, заглядывая в лицо преданными глазами. Не выдержал просящего взгляда и отдал вторую половину. Расщедрился, а потом уже подумал, что отец бы не одобрил.
Вторую белку добыли где-то на середине пути к избушке, и сразу после этого он наткнулся на чужой след. Откуда ему взяться на их участке?!! След от сапога сорокового размера. Ну, может — сорок первого. Не очень крупный гость. Да какая разница, если внутри всё закипело? Захотелось плюнуть в этот поганый след, но слюны во рту не было. Он принялся топтать отпечатки чужих сапог, и тут залаяла Дамка, совсем рядом, разохотилась собака, во вкус вошла.
Идти к ней не было никакого желания, но не бросать же, старается подруга — грех обижать. Перевозбуждение — плохой помощник.
Когда целился, чувствовал, что промажет. И промазал. Попал только с третьего раза. Такого с ним и в детстве не случалось.
Набегался за день, разбираться с гостем было уже поздновато, и непонятно ещё — куда уведёт след. Вернулся на обжитое место.
Посидел в любимом отцовском «кресле», пытался обмозговать, как вести себя с незваным соседом. А чего думать, если не знаешь, кто и зачем? Надо утром идти знакомиться, а там видно будет.
Чужая свежесрубленная избушка стояла на их участке, чуть не доходя до большого ручья, по которому считалась граница. Ещё на подходе выскочил рыжий пёс и кинулся на Дамку. Чувствуя себя хозяином, прыгал нахраписто, но Дамка не отступала. Избушка была небольшая, но аккуратная. Лабаза пока не стояло, и дрова не заготовлены — видимо, не успел. Увидев дымок над трубой, понял, что ждать не придётся. Надеялся, что до стрельбы не дойдёт, но ружьё на всякий случай зарядил. Услышав собачью грызню, вышел мужичок лет сорока, невысокий, но крепенький. Смотрел удивлённо, явно не ждал.
— А ты кто?
— Сосед.
— Ну, проходи. Чай будешь?
— Буду,— согласился, потому как с чаем разговаривать спокойнее.
Чайник стоял на краю печки и ещё подпаривал. Мужик взял чистую кружку. Налил наполовину чуть ли не чифира и придвинул банку с песком:
— Сласти´ по вкусу.
От сахара он отказался. Чай был слишком горячий.
— Сосед, говоришь? Что-то я тебя раньше не видел,— спросил без намёка на подозрение, скорее из любопытства.
— Из армии недавно вернулся. А ты в курсе, что построился на чужом участке?
— Почему на чужом? У меня разрешение имеется. Охотовед приезжал и выписал. Справка с печатью дома лежит, могу предъявить,— оправдывался мужик.
— Да мало ли что твой охотовед с пьяни напишет? Вся деревня знает, что мы здесь тыщу лет охотимся. И дед мой, и папка.
— Так это твой, значит, с девкой в бане угорел? — и уже с нагловатой уверенностью стал объяснять: — Вот видишь, всё по закону, потому охотовед и выписал справку. Батьке-то участок уже без надобности.
Мужику, видимо, понравилась собственная рассудительность, и он примиряюще улыбнулся. Но улыбка получилась какая-то гаденькая.
Захотелось врезать в улыбающуюся рожу, но сдержался. Отодвинул чай. Встал и выложил:
— Раз уж так получилось, до конца сезона промышляй, а на следующий год проси своего охотоведа, чтобы он тебе другой участок выделил.
— Я на твои путики не полезу. Только по своему.
— Будем считать, что договорились. Но я предупредил.
Когда вышли на улицу, Дамка игриво обнюхивала чужого рыжего.
— Видишь,— сказал мужик,— собаки помирились, надеюсь, и мы поладим.
Незваный сосед не наглел. Следы иногда пересекались, но как без этого на охоте? Раздражало, но коли договорились — терпел.
Надеялся, что человек понял. Но на следующую осень к нему подошёл отец Галки и обрадовал:
— Слышь, Никола, а твой-то снова завозится. Вчера утром видел его лодку. Не понимат по-людски.
Дядя Миша не советовал, что надо делать, знал, что обойдётся без подсказки.
Дождался дождливого дня и отправился к чужой избушке. Наколол мелкой лучины и разжёг три костерка. Два — по углам и один возле стола. Потом выбил окно и распахнул дверь. Огонь лениво лизал стены, и он пожалел, что не прихватил бензина — было бы без лишних переживаний. Когда пламя стало вырываться в дверь, бросил в него окурок и зашагал к лодке, уверенный, что в дождливый день тайга не загорится. На душе — гадко, словно в дерьмо вляпался. Избушку было жалко, но не мужика — сам виноват.

***

Случай, который постоянно вспоминал, когда что-то не ладилось и начинало казаться, что невезуха не собирается уходить.
Совсем челядёнком был. Училка пришла к отцу и пожаловалась, что Коля прогуливает уроки, не делает домашние задания, и если не исправится, придётся оставлять на второй год. Отец был выпивши и понял, что училка учуяла запах, застыдился и, как только она ушла, зажал его между коленей и отходил ремнём, приговаривая: «Если оставят, выпишу ещё одну порцию, с двойной добавкой». Не плакал, не обещал, но сумел вырваться и убежал на берег. Хотел заночевать в лодке, простудиться и заболеть, но сидеть без дела не умел. В лодке нашлись удочка и банка с остатками червей. Закинул, ни на что не надеясь. Пока шарил глазами по воде, высматривая пробочный поплавок, удилище резко дёрнулось в руке, и хвост его согнулся в дугу. Откуда на мели крупная рыба?! Кроме пескарей и ельчиков, на этом месте никто не клевал. Неужели шальной налим заблудился на мелководье? Чтобы не упустить добычу, он выбрался из лодки и вытащил рыбину на плоский берег. А когда понял, что поймал не налима, а настоящего ленка, побежал домой хвастаться отцу, забыв про недавнюю порку.
Почти так же получилось и с женитьбой. Не ждал, не гадал.
Верка чуть ли не за полгода стала требовать, чтобы он пришёл на их выпускной вечер. Обязательно в костюме и при галстуке. Пообещал, чтобы отвязалась. И на галстук согласился: как откажешь младшей сестрёнке? Платья для «первого бала» шила Галка и себе, и ей. Примерки и подгонки затянулись до последнего дня. Когда оставалось до выхода меньше часа, его в очередной раз выгнали на улицу. Возле калитки прогуливался дядя Миша, уже при орденах и медалях, тоже маялся в ожидании.
— А ну-ка, паря, загляни ко мне, кое-что покажу.
А что он мог показать, кроме бутылки? Завёл в стайку, достал стаканы и чашку с солёными огурцами.
— У меня самогонка лучшая в деревне. Я два раза не ленюсь перегонять, потом молоком чищу, потом на травках, корешках настаиваю, но главный секрет — в змеевике, мне его в городе из особой нержавеющей стали выгнули, марка где-то дома на бумажке записана, большого осетра отдал. А раньше, когда знакомых в городе не имелось, стволом от старой берданки пользовался, клал в корыто со льдом, и капало, но качество, конечно, не то.
— Серьёзно, что ли, стволом?
— Какие могут быть шутки? У бабки моей спроси, токо она, поди, не помнит. А дефки-то наши какой переполох устроили! Взрослые уже, невесты. Ну, давай по чуть-чуть, чтобы силы на праздник сэкономить.
Но экономить не получилось. Возле клуба заманили за угол знакомые парни. К началу танцев был уже навеселе.
Верка, держа подругу за руку, подошла к нему и заявила:
— Сейчас будешь танцевать со мной. Хочу, чтобы видели, какой у меня красивый кавалер. Смотрели и завидовали.
— Так все знают, что я твой брат.
— Кто-то и не знает. Наши девчонки говорят, что ты похож на артиста Киндинова.
— Из какого кина?
— «Романс о влюблённых».
— Да брось ты, совсем не похож.
— Со стороны виднее. А как тебе наши платья?
— Красивые. Сразу и не поймёшь, что самодельные.
— Галка молодец. Только пока шила, мы два раза вусмерть переругались. Но она отходчивая. Значит, первый танец со мной, а потом с ней. Пусть и она похвастается.
— У вас что, своих ребят нет? — засмеялся он.
— Хватает, но ты лучше.
Галке достался медленный танец. Она была чуть ли не на голову ниже его. Её волосы щекотали ноздри. Оба молчали. Чужая пара задела их, и Галку качнуло к нему на грудь. Нечаянно прильнув к нему, девчонка не спешила отстраниться. Пока меняли пластинку, она стояла рядом, пришлось приглашать на следующий танец. После третьего танца подряд запросился на перекур. Возле клуба толклось много народу, в основном леспромхозовские: парни в джинсах, девицы в кримпленовых платьях. Поискал взглядом знакомых. Вернее — знакомую, Марину из бухгалтерии. Полгода назад он впервые переночевал у неё, а до этого месяца два обхаживал. Высокая, с длинными чёрными волосами и крутыми бёдрами, могла зазывающе улыбнуться, но за любую попытку дотронуться била по рукам. Дразнила, а близко не подпускала. Только после сезона сама подошла и спросила, как поохотился.
— Нормально добыл, больше, чем в прошлом году.
— Так подарил бы девушке на шапку.
— Думаешь, пожалею?
— Кто тебя знает? Обещать все горазды.
Подарил, и оставила на ночь. Удивился, что вышло так просто, даже осадок нехороший в душе остался. Говорила, что недавно исполнилось двадцать четыре года, но замуж пока не собиралась — не за кого здесь выходить. Мечтала уехать в город. О любви не заговаривала, но обнимала жарко.
Договорились встретиться на танцах, но она почему-то задерживалась. Выкурил пару сигарет, поговорил со знакомым парнем и уже направился в клуб, но всё-таки высмотрел Марину. Близкие отношения она велела не выказывать, поэтому махнул рукой и свернул в тень дерева. Она подошла сразу и, уклонившись от поцелуя, предупредила, что ждёт подругу. Договорились встретиться после того, как он проводит сестру. Но до клуба снова не дошёл. Наперерез ему выдвинулись трое леспромхозовских парней.
— Эй, ты, дай закурить.
Ребята были пьяные, и он сразу понял, что миром дело не кончится.
Не хотелось портить вечер, и он протянул пачку.
— А чего ты «Приму» куришь? На хорошие сигареты денег жалко?
— Привык.
— А со шмарами нашими тоже привык шушукаться?
Надеялся разойтись мирно, так вынудили. А если от драки не отговориться, надёжнее начинать первым. Ударил самого наглого.
Хлёстко врезал. Парень крутанулся волчком и встал на четвереньки.
И тут же получил сам откуда-то сбоку. Прилетело в нос. От нового удара сумел уклониться и успел точно ответить. Выжидал следующего.
Но тот, который поднялся с четверенек, закричал:
— К нему на помощь бегут, рвём отсюда.
Никто на помощь не бежал. Померещилось дураку, или понял, что не на того нарвались. Верхнюю губу саднило. Провёл рукой под носом и увидел кровь.
Девчонок встретил, когда шёл умываться.
— У тебя лицо в крови,— перепугалась Галка.— Ой, и рубашка, и галстук.
— Кто это тебя? — спросила сестра.
— Шпана леспромхозовская прицепилась. Только не они меня, а я их.
— С кем же мы танцевать будем?
— Ладно, Вер, не капризничай, иди танцуй, а я твоего брата в порядок приведу.
Возвращаться домой и пугать маму окровавленной мордой не хотелось, и он повернул к реке, чтобы умыться.
— А те, с которыми дрался, их трое было?
— Трое. А ты откуда знаешь?
— Один с чёрными усиками?
— Точно, с усиками. Самый наглый.
— Они к нам приставали, усатый меня по заду хлопнул. Ты из-за нас подрался?
Не признаваться же, из-за кого вышел сыр-бор, а врать язык не поворачивался, и он утвердительно кивнул.
Какая сила тянула его на реку, он понял только после того, как умылся. Освежил голову и вспомнил, что в береговой избушке у него заныкана бутылка. Предложил Галке продолжить выпускной на другом берегу. Согласилась она радостно, а в лодке притихла, сидела молча, но он не обратил внимания. Мотор лежал дома, шёл на вёслах, лодку сильно сносило, а хотелось подогнать прямо к избушке, поэтому грёб без роздыху. Ткнувшись в береговой песок, выскочил из лодки, чтобы вытащить её подальше. Но Галка поспешила встать, и когда он в очередной раз поддёрнул, она взмахнула руками и упала в воду. Плашмя. В красивом белом платье. У него сорвался матерок.
Подбежал к девчонке, но она уже встала и вылавливала на дне слетевшие туфли. Он ожидал истеричных слёз и обвинений, но Галка рассмеялась:
— Прости дуру, не устояла.
— Это я виноват, дёрнул, а не посмотрел, что ты поднялась.
— Хотела, чтобы тебе легче было вытаскивать лодку.
— Пошли сушиться. Придётся и тебе самогонки принять, от простуды.
— А чо я, не пробовала, чо ли? С Веркой отлили у папки, а в бутылку воды добавили, чтобы он не заметил.
— Не бойся, не продам. Бежим в избушку, печку затоплю.
Затолкал весь запас бересты и лучины. Оглянулся на Галку: девчонка стояла, обхватив себя обеими руками, её трясло.
— Мокрое скидывай, в мою рубаху оденешься.
Он вышел на улицу. В ботинках чавкала вода. Надо было переобуваться. Озверевшие комары лезли в глаза и уши. Переждав минут пять, постучал в дверь. Галка не ответила. Чуя неладное, резко вошёл.
Аккуратно развешанное платье белело на вешалах. Галка, не успевшая надеть рубаху, стояла спиной к печке, грелась. Он попятился к двери, но она поймала его за руку. Грудь и живот у неё были холодными, а спина под его ладонями горячая.
И не смог удержаться. Когда понял, что он у неё первый, мелькнул испуг, но Галка так доверчиво прижималась к нему, что страх перед утренними объяснениями не отогнал желание обнять её как можно крепче.
День назад она была для него обыкновенной соседской девчонкой, на которую почти не обращал внимания, а утром, глядя, как она, одетая в его старую рубаху, разливает по кружкам чай, сказал:
— Давай поженимся,— и удивился, что она восприняла предложение как должное.
В лодке её потянуло на песни, и не какие-то молодёжные, а старинные: «Из-за острова на стрежень…», «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал…»… Не удержался и стал подпевать там, где знал слова.
На берегу она встала перед ним и, заглядывая в глаза, спросила:
— Ты понял, что я специально в воду упала?
— Правда, чо ли?
— Не хотела признаваться, но нельзя начинать с обмана, ты же со мной по-честному.
— И платье не пожалела?
— А чо его жалеть? Другое сошью.

***

Слухи о затоплении появились ещё до армии. Потом Верка с Галкой делились новостями. Писали, что начали строить посёлок для строителей новой ГЭС и дорога к нему проходит мимо деревни. В их магазине скопились полные стеллажи консервов. Зачем деревенскому народу тушёнка, если у них настоящего мяса хватает? Или кальмары какие-то? На них смотреть противно, тем более — кушать. Не говоря уже про морскую капусту и мидии. И всё это залежалое добро заезжая шоферня за неделю с полок смела. Но он не воспринимал сплетни всерьёз: надо же девчонкам о чём-то писать солдату. Когда вернулся домой, взрослые мужики подтвердили, что деревню действительно собираются затопить, только непонятно когда, мало ли что наверху планируют — сегодня одно, завтра другое. И всё-таки те, кого в деревне ничего не держало — ни тайга, ни хозяйство, воспользовались случаем и стали перебираться ближе к городу. Рядом с Красноярском построили завод автоприцепов и при нём большой посёлок Сосновоборск. Матери Юлии дали в нём однокомнатную квартиру со всеми удобствами, так она с радостью переехала. Дядя Миша был уверен, что Овчинников знакомства свои подключил. Парень его с учительской дочкой в университет поступили и пожениться собрались, вот он и подсуетился, чтобы мать за молодыми доглядывала. Он и себе переселенческую квартиру устроил, только уезжать не торопился, не хотел заработки терять.
Ещё до смерти отца дядя Миша уговорил его встать в очередь на кооперативную квартиру: напишем, мол, на всякий случай, а там видно будет, отказаться никогда не поздно, не оштрафуют, поди. Тот сгоряча послал его, заявив, что уезжать не собирается: «Чо я в этом городе буду делать — тухлую убоину жрать да глаза телевизором портить?» Но дядя Миша не успокоился, зашёл с тылу, переговорил с матерью, и та предъявила свои резоны, напомнила, что Верка скоро подрастёт, учиться в город уедет, а там, глядишь, и замуж выйдет.
И совсем добила обвинением, что он, куркуль, денег для дочки жалеет.
Сдался мужик. Подали заявление и успокоились: очередь-то длинная, а крыша над головой не течёт, и подворье обустроено.
Другая очередь его волновала — очередь на машину. С армии заболел.
Заработки в леспромхозе были хорошие, и удача в тайге не обижала, особенно после того, как женился. Он даже подшучивал над Галкой: уж не знает ли она какого волшебного слова? Молодая жена поднимала над головой годовалую дочку:
— Это Анютка знает. Ну-ка, скажи папке волшебное слово.
— Кака.
— Деда Миша научил, старый безобразник.
— Значит, правильно научил, коли фарт идёт.
На охоте фартило, а с очередью — не очень. Закусило, как шест в речном пороге. Дёргаешь, а он ни в какую. Подводные каменные челюсти не разожмёшь, намертво держат. Поток гонит вперёд, а ты крутишься на месте. Бросить шест — страшно, неизвестно, что впереди, понимаешь, что надо сдать назад, а течение — не позволяет. По правилам, талоны выдавались передовикам производства. С этого боку к нему было не подкопаться — второй год на Доске почёта красовался, в чёрном костюме и модном цветастом галстуке, который Галка сшила. Не помогло. Машина ушла к какой-то тётке из профкома, которая, по слухам, сразу же переоформила её на зятя.
— Ей нужнее,— рассудил отец Галки,— они в город намылились.
Тебе-то на кой? Куда на ней ездить будешь? Из одного конца деревни в другой? Даже до леспромхоза не доберёшься, если погода испортится.
Тесть был прав. Он и сам понимал, что нужды в машине не было.
Но хотелось. Чем наглее задвигали, тем сильнее хотелось.
И всё-таки дождался. Но когда прилетел в Красноярск, обрадовали, что машины подорожали и надо отстёгивать ещё тысячу. При этом очень обходительно предупредили: если он не согласен, имеет полное право отказаться от машины.
Прокатился по деревне, распугал собак и поставил в ограде. Накрыл брезентовой попоной и больше месяца не выгонял. Но, возвращаясь с работы, всегда останавливался полюбоваться. Собственная машина.

***

Разговоры о закрытии леспромхоза тянулись долго, а закрыли быстро.
Если точнее, сменили вывеску: лес как валили, так и продолжали валить, но уже силами заключённых. Из леспромхозовских оставили только тех, кто обслуживал дизельную, крановщиков и главных специалистов, остальным дали полный расчёт и полную свободу.
Куда податься с этой свободой, каждый искал сам, только выбор не утешал разнообразием.
На первое время нашлось место у токарного станка — спасибо армейскому другу, которого потом ещё не раз придётся благодарить.
Но надо было что-то решать. Размеренная жизнь в деревне оживилась, но не в лучшую сторону. Мужики посадили лодки на цепи с замками.
Раньше-то даже бензин в баках оставляли, чтобы утром не тратить время, а теперь тащили в стайки не только моторы, но и вёсла. Бабы, чтобы сходить по грибы или по ягоды, сбивались в кучки и в лесу сильно не разбредались.
Дядя Миша, не думая о крутых переменах, нечаянно оказался провидцем. Но коварные сюрпризы от кооператива выплывали один за другим. Когда подавали заявления, пришлось прилагать липовые справки, что у них нет собственного жилья: будто бы и отец, и дядя Миша продали свои дома родственникам. В деревне любую справку получить нетрудно. Выдали, выпили и забыли. И вдруг председателю колхоза позвонили из города и попросили подтвердить, проживают ли такие-то в деревне. Он даже удивился: куда, мол, они денутся?
Тогда его спросили:
— А у кого они проживают, в чьих домах?
— В своих,— ляпнул председатель, не подумав.
И только после этого вспомнил, что сам подписывал справку о продаже. Понял, что их могут выкинуть из очереди, и побежал к дяде Мише. Мужики запаниковали. Открыли бутылку. Громче всех причитал председатель. Боялся выговора по партийной линии. Всех удивила Галка, самая молоденькая и неискушённая в их компании.
Отобрала бутылку и чётко растолковала, что делать. Приказала подниматься и шагать в контору. Рабочий день уже кончился, но ключи-то у председателя при себе. Надо найти амбарную книгу, расшнуровать её и вставить страницы с актами о купле и продаже, помеченные нужными числами и заверенные печатями. Галка оставила Анютку на бабушкин догляд, а сама пошла с мужиками, чтобы они ничего не напутали и не оставили следов.
Отдала выпивку только после того, как вернулись домой. Понимала, что им надо отдышаться после переполоха, и сама с ними полрюмки выпила. На другой день председатель позвонил в район и доложил, что виноват, напутал. Но когда внимательно пересмотрел документы, обнаружил, что дома действительно проданы и копии расписок в получении денег имеются. Потом рассказывал, как на него матерились, кричали, что передали очередь другим людям и вступительные взносы уже взяли.
— Ну, про взносы, допустим, они сочинили, а что новых покупателей нашли, не сомневаюсь,— закончил рассказ председатель и кивнул дяде Мише на подпол.

***

Посадив стариков и Галку с Анюткой в самолёт, остался ждать баржу, чтобы загрузить весь домашний скарб. Вроде и не жадничал, когда сортировал, что оставить себе и что раздать знакомым, но куча получилась внушительная. Глянул на неё и задумался: как рассовать всё барахло в городской квартире, где ни стайки, ни амбара, ни летней кухни? Откинул полог, укрывающий «москвича», потрепал его по крыше, словно коня по холке, и, как бы отвечая на шуточки тестя, подумал, что в городе машина не застоится, хватит ей работы, и запчасти, если приспичит, найти проще.
Баржа хоть и по течению, но ползла медленно. Фарватер лежал рядом с берегом. Привычные места не пролетали мимо, как перед окнами поезда, а тихо наплывали и стояли перед глазами. Их береговая избушка пряталась в кустарнике, но эти родные кусты были настолько знакомы, что он узнал бы их, даже если бы они переселились в другую тайгу. Ему даже показалось, что сумел высмотреть сквозь ветки угол избушки. Вспомнил, как нёс туда Галку в мокром платье, как пела она в лодке: «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал». Подумал, как добрались они до города — наказывал ей не экономить и взять в аэропорту такси, а если старики будут уговаривать ехать в автобусе, не слушать их. Как доехали? За поворотом выполз валун, рядом с которым он столько раз вытаскивал лодку на берег и уходил к базовой избушке. За валуном показался высокий пень с ободранной берестой. Когда отец первый раз взял его на серьёзную охоту, береста ещё оставалась.
Посёлок гидростроителей увидел издалека. Ровные ряды новых двухэтажных домов, ещё не облепленных подсобными постройками.
Его поразила безлюдность: ладно взрослые, они не успели вернуться с работы, но где попрятались ребятишки, сколько ни вглядывался, не заметил. Смотрел на посёлок — сначала наплывающий, потом отплывающий,— и ничего не шевельнулось в душе. Ни горечи, ни обиды, ни зависти к людям, которые приехали на новое место, приехали с большими надеждами, что здесь им наконец-то обязательно повезёт и кому-то наверняка заживётся лучше.
Они приехали, а он уезжал. Никакие большие надежды ему не грезились, но и страха не было. А чего бояться? Молодой, здоровый, он не сомневался, что обязательно выплывет, деваться-то всё равно некуда. Успокаивал себя: а кому легко?
Посёлок скрылся за очередным поворотом, и вместе с ним перестали донимать воспоминания о деревне, отпустили до времени.
Вдоль берега зеленела привычная глазу тайга, но уже чужая. Надо думать о новой жизни, в который раз подбадривал себя. На его памяти переселилось в город не меньше десятка знакомых. И прижились, прилично зарабатывают, на курорты ездят, детишек в кружки и спортивные секции водят. У Серёги Мамаева дочка мастером спорта по акробатике стала. За границу на соревнования возят. С подарками оттуда возвращается. А его Анютка чем хуже? На фигурное катание можно отдать, а потом вся страна будет любоваться ей по телевизору.
И к сеструхе поближе. Недавно Галка получила от неё письмо, и та по секрету похвасталась, что после училища вышла замуж за доктора.
Он невысокого роста, но добрый и врач хороший. Работают в одной больнице. Не расписались, но живёт в его квартире. И главное — ждут ребёнка. Просила пока не говорить матери, потому что непонятно, как она отнесётся, что живёт без регистрации. А мать так и не оправилась, по-прежнему не выходила за ограду. Даже на свадьбу к нему не пошла. Единственный раз улыбнулась, когда Галка внучку к ней принесла. Вот он и подумал, что, может быть, в городе, где никто не знает о её позоре, она воспрянет. Не очень верил в такую перемену, но надежда появилась.
Баржа шла только в светлое время, а по ночам стояла. Перед остановкой его окликнул рулевой с буксира, белобрысый парень, чем-то похожий на его армейского дружка Лёху, и пригласил к себе в рубку на уху. Дорога предстояла долгая, мало ли что может случиться, так что с командой лучше дружить, чем ссориться, да и флотские разговоры хотелось послушать, народ-то бывалый, побольше его успели повидать. Ходить в гости с пустыми руками было не в его характере.
Дядя Миша, упаковывая баулы и мешки для погрузки на баржу, рассовал все запасы самогонки по мягким углам, чтобы не побились, но для знакомства брать самогонку не решился: кто их знает, этих городских, вдруг побрезгуют? Достал магазинную из своих запасов.
Удивить его ухой было трудно, однако флотские рыбу не экономили.
В юшке из окуней плавали добрые лафтаки щучины.
Белобрысого звали Кешей. На Енисей он попал после речного училища, а служил на Тихом океане. Слушать его было — не переслушать. Осмелев, попросил порулить, и Кеша не испугался, доверил.
Очень хотелось посмотреть Казачинский порог, историй о котором наслушался от новых знакомых. Но проспал. Когда стал пенять: почему не разбудили? — Кеша успокоил: на Ангаре пороги не слабее.
В порту Кеша поймал знакомого шофёра и не только помог загрузиться, но и до дома проводил. Вещи были распакованы не полностью, но плита работала, и кастрюля с горячими щами была очень ко времени. Щами тоже хорошо закусывать.
Очень хотелось что-нибудь подарить Кеше, но как разобраться в груде вещей, сваленных в кучи? Не совать же бутылку, как случайному грузчику? Вспомнил, что любимый нож лежит в кармане рюкзака.
Жалко было расставаться, но подарок и должен быть дорогим — для себя, а не «на, Боже, что нам не гоже». Кеша отказывался, но он настоял.
Пока они с Кешей выпивали, Галка сбегала к автомату и позвонила Верке. Беременная сестрица приехала с мужем на такси. Охи, ахи, обнимахи. Мать подошла к ней и ласково погладила живот.
— Когда родишь, возьмёшь водицца?
— А кому же ещё, если не тебе? — и, посмотрев на мужа: — Эдик будет очень благодарен.
Муж был одного роста с Веркой; сразу бросалось в глаза, что русская кровь разбавлена хакасской. Худенький, но с широкой крепкой ладонью. От рюмки отказался, объяснил, что у него ночное дежурство. Пообещал, что выпить за знакомство и за рождение племянника они успеют, и не раз. Держался ровно, не корчил из себя учёного, но и не заискивал, не старался понравиться с порога. А понравился.
Особенно тёще.
— Очень хорошего мужа нашла,— сказала мать, когда они ушли,шшупленький, по дефкам бегать не будет.
Помог всё-таки переезд. Когда мать окончательно переехала к Верке, сестра забежала в гости и поделилась переменами:
— Ожила бабушка без деревни, будто помолодела. Подруг во дворе нашла. Интересы к жизни появились, но уже новые, городские. Я к лавочке подошла, где она по вечерам со своими бабулями судачит.
Послушала, а они, оказывается, съезд обсуждают. Спорят чуть ли не до скандалов. Одной подруге Собчак нравится, а мама его терпеть не может, у неё академик Сахаров больше доверия вызывает. Домой возвращается, с Эдиком беседу заводит. Тот с ней на полном серьёзе, он и с пациентами высокомерия не позволяет. Если что спросит — растолкует, кто из депутатов перестроился вовремя, а кто свои принципы отстаивает. В «Санта-Барбаре» он, конечно, не советчик, бабушка в ней лучше разбирается, но Эдик всё равно слушает внимательно. А я заметила, что маме не нравятся те герои, которые напоминают отца, красивые, самоуверенные. Сказала Эдику, и он согласился. И ты уж не обижайся, но ты ей тоже папку напоминаешь, потому она и замкнута с тобой.
Странно было слышать такие рассуждения от младшей сестрёнки.
Живя с умным мужем, и сама вроде как повзрослела. Может быть, она и права. Но соглашаться с ней не хотелось.

***

Переезд — занятие хлопотное: пока с документами вошкался, пока на барже телепался, пока деревенское барахло по закуткам распихивал… Заглянул в трудовую — и за голову схватился: после увольнения прошло двадцать пять дней. На раскачку оставалось меньше недели.
Для сохранения непрерывного стажа надо было срочно устраиваться на работу. Это в деревне всегда можно было договориться, чтобы оформили задним числом, а в чужом городе никто с ним цацкаться не станет. Дом достался на окраине города. Через дорогу стоял глухой заводской забор. Дошёл до проходной, а там турникет и толстая некрасивая баба в будке. Догадывался, что существует отдел кадров, где ему всё растолкуют, но посмотрел на вахтёршу с брезгливо отвисшей нижней губой и подумал, что кадровичка может оказаться ещё злее. Намного полезнее переговорить с работягами напрямую.
Пока огибал забор, видел пару тополей с ветками, нависающими над территорией, да и заборчик хоть и бетонный, но в его рост. Вернулся к тополям и без лишней волокиты оказался на заводе. Нашёл механический цех. Разговаривать с народом проще и полезнее, чем с начальством, ему врать никакого резона. Заработками недовольны всегда, но успокоили, что на соседних заводах приблизительно так же. Постоял возле токарей и решил, что не опозорится — можно смело идти к мастеру.
— А где на токаря учился?
— В армии, в стройбате служил.
— Армейская выучка — это хорошо, а деревенская практика развивает смекалку и делает универсалом. Давай пропуск подпишу, и можешь устраиваться.
— Да я без пропуска.
— А как ты прошмыгнул?
— Через забор перелез,— сознался и тут же пожалел: на погляд вроде и добрый мужик, но всё-таки начальник.
— Партизанщины не хватало. Подсудное дело, чтобы знал; но мне, в общем-то, фрезеровшик нужен. Не пробовал?
— Нет, но если Родина прикажет, могу попробовать. Если пару деталей запорю, надеюсь, не посадите?
— Обязательно, лет на пять, с конфискацией. Только не думай, что я такой добренький. Пить будешь — выгоню.
Понимал, что мастер доверяет, а при доверии работать легче, особенно учиться. Встал к фрезерному станку. Не без подсказок, и не сразу, и без брака не обошлось, Даже штраф за испорченную деталь высчитали — тоже наука. Терпел. А куда денешься?
Уже через год выполнял сложные заказы, а через два и «левые» прихватывал. Семью-то кормить надо.
Потом был краевой конкурс «Лучший по профессии».
— А почему бы и не выиграть? — засмеялся он, когда предложили принять участие.
Для форсу сказал, но в победе почему-то не сомневался.
Работал под наблюдением нормировщицы с секундомером и двух конторских мужиков, оба в новенькой спецодежде, но при галстуках.
Мастер тоже присутствовал, для моральной поддержки. Дело привычное, а вспотел. Нервничал, пока нормировщица не щёлкнула секундомером. Комиссия забрала горячую деталь для замеров. Проверки и согласования тянулись долго. Делал вид, что забыл про конкурс, но всё-таки ждал. Наконец-то мастер подошёл после планёрки, пожал руку и заявил, что с него армянский коньяк.
Почётные грамоты вручали в Доме культуры. В президиуме сидели ветераны, увешанные медалями, в основном юбилейными.
Шестеро пожилых мужчин и одна женщина, рослая, с бородавкой на щеке. Приветственных слов было много, но запомнилась только она. Без призывов к новым рекордам, без воспоминаний, как трудились они в военные годы, не выходя из цехов, она лишь позавидовала молодым, что работают они на современных сверхскоростных станках. Когда подошёл к ней получать грамоту, рассмотрел и грубое лицо в глубоких морщинах, и пучок белых волос вокруг бородавки. На лацкане пиджака тускнели всего две медали — «За трудовую доблесть» и «За трудовые заслуги». Всего две, но заработанные на войне; юбилейный «иконостас», в отличие от стариков, не надела. А наверняка имелся. И ему подумалось, что и женское счастье обошло её.
При заполнении конкурсных документов выяснилось, что у него всего-навсего второй разряд. Выговорили мастеру. Пришлось заступаться, говорить, что сам отказывался, потому что платили с выработки. Сложность конкурсной детали вытягивала на шестой, но требовался экзамен по теории. Зубрить учебники не любил с детства, Сошлись — на пятом.
Вместе с грамотой выдали пятьдесят рублей и право на личное клеймо. Это уже серьёзнее, зарплата увеличивалась на десять процентов. Потом бухгалтерия посчитала, что рядовой работяга зарабатывает больше начальника цеха, и десять урезали до пяти.
Но не успокоились. Если сначала проценты насчитывали на общий заработок, то по новому приказу стали платить от тарифа. По документам поправка почти незаметная, но для кармана весьма чувствительная. Ходить по профсоюзным придуркам, жаловаться и выяснять отношения — стыдно, особенно если всё равно зарабатываешь больше других. Ворчал, конечно, но даже подумать не мог, что подкрадываются времена, когда станут задерживать зарплату. От соседей поползут слухи, что потихоньку свёртывается производство, закрывают вспомогательные цеха.
А их завод закроют сразу.

***

Дело всегда можно найти — и дома, и в гараже оно само в глаза лезет и в руки просится. Вот только зарплату за него не платят. Деньги дома водились. Транжирой Галка не была, но и не скупердяйничала: и Анютку баловала, и с него отчёта за каждую копейку не требовала, потому что была уверена, что мужик два раза в месяц принесёт приличный заработок. Но когда регулярная подпитка прекратилась, в квартире стало как-то молчаливее, не замолкал только телевизор.
На прощание с родным заводом посидели с мужиками, выпили, пьянка получилась кособокая, со склочными воспоминаниями, двое даже поцапались, еле растащили. День отлежался, чтобы «выхлоп» выветрился, и поехал искать работу. Тряс перед кадровиками грамотой «Лучший по профессии», правом на личное клеймо, в ответ сочувственно кивали и уныло разводили руками: сокращение, своих ветеранов приходится увольнять. Ждал у проходных конца смены, чтобы поговорить с работягами. Ничего утешительного не услышал, кроме совета наведаться на «биржу». Объяснили, как туда добраться.
«Биржей» называли улочку, на которую съезжались в поисках временной или одноразовой работы. Находилась она почти в центре города, рядом с речным вокзалом.
Не думал он, что придётся изведать подобное. Мужики с унылыми лицами стояли по обе стороны дороги в ожидании удачи. Когда подъезжали машины «хозяев», кто-то из безработных резво подбегал, чтобы первым успеть предложить себя, потом, опустив голову, брёл на своё место. Но суетливых было немного. Основная масса вроде бы как и не жаждала найти работу, а пришла, чтобы не маяться дома и отчитаться перед жёнами и тёщами. Аккуратно одетый мужичок прогуливался вдоль переулка с табличкой на шее. На табличке ровными буквами было написано: «электрик»,— и стоял восклицательный знак. Чаще всего требовались грузчики, и уставшие ждать соглашались. Возле него остановилась красная иномарка. Моложавая женщина, зависая над пассажирским сиденьем, выглянула в окно:
— Картошку на даче выкопаешь?
Первое, что бросилось в глаза,— грудь, просящаяся наружу из глубокого выреза кофты. Подумалось: а не надеется ли дамочка рассчитаться натурой?
— Мне нужна мужицкая работа.
— Я могу и мужицкую предложить,— засмеялась она и медленно тронулась дальше, а метров через десять всё-таки посадила работника.
На этих двоих он сразу обратил внимание: слишком придирчиво разглядывали строй желающих им понравиться. Один сухопарый, в джинсовом костюме, другой — тяжёлый, с медвежьей походкой, одетый в камуфляжные штаны и такую же майку, легковатую для осени, заросший густой чёрной щетиной. Сухопарый скользнул по нему взглядом, но не остановился. Никого не высмотрев, повернули назад, и небритый крикнул:
— Нам нужен опытный тракторист.
Он оказался единственным.
— Где пахал? — спросил сухопарый.
— В леспромхозе.
— В самый раз. Только работа с выездом,— и, предвидя логичный вопрос, уточнил: — Около ста километров — Надолго?
— Как работать будешь. Если не сачковать, за пару недель управитесь.
День на сборы хватит?
— Попробую.
— Придётся постараться. Сроки поджимают. Завтра в восемь подъезжай к автовокзалу, Михал Иваныч тебя заберёт. Кстати, Михал Иваныч — не только имя, но и погоняло. Жить будете в балке ´, кормёжка за свой счёт. Ящик тушёнки, чтобы не искать, даю авансом. Крупу и макароны бери с запасом: мало ли что случится, вдруг дожди пойдут.
— Можете не объяснять, я по месяцу в тайге промышлял.
— Тем лучше, только учти, что бегать за рябчиками времени не будет.
— И сколько заработаю?
— Хорошо заработаешь. За две недели больше, чем за два месяца на алюминиевом. А понравишься Михал Иванычу — и на следующую шабашку выдернем. Адресок продиктуй и телефончик, если имеется,он раскрыл папку.— Главное чуть не забыл: не вздумай брать водку, Михал Иваныч алкашей не любит. Верно говорю, Михал Иваныч?
— По существу.
Галка чувствовала, как мается он без работы, поэтому обрадовалась новости.
— В тайге поживёшь, молодость вспомнишь.
— Да с удовольствием. Всяко лучше, чем на алюминиевом. Да и не возьмут меня туда, там очередь на каждое место, а здесь обещали снова пригласить, если справлюсь.
— А чего бы ты не справился?
— И я про то, дело-то знакомое.
Галка сходила в магазин, принесла гречки, макарон и курицу, чтобы приготовить в дорогу. Когда собирала сумку, поставила в неё банку малосольных огурцов и полсетки молодой картошки — напарника домашним угостить. За ужином выставила бутылку отцовской самогонки.
— Только рюмочку: не дай Бог, связчик учует. Высадит из машины и уволит,— засмеялся он.
— Правда, чо ли?
— Не знаю, говорит, что трезвенник, но мне кажется, что врёт или запойный.
— А я хотела положить для знакомства.
— Не стоит рисковать.
Когда приехал на автовокзал, Михал Иваныч был уже там. Курил, стоя у грязной «Нивы», одобрительно глянул на пузатую сумку и сам поставил на заднее сиденье.
— Теперь вижу, что бывалый человек. Прежний тракторист приезжал со сменной одеждой и запасом курева.
— Потому и расстались?
— Слабак оказался. Если бы даже не запил, всё равно бы пришлось нового искать.
— За балко ´м куда будем заезжать?
— Хватился. Пока ты вчера с бабой прощался, я и бало ´к, и трелёвочник на место отогнал.
— Так позвал бы.
— Сам управился.
— А как твоего начальника зовут?
— Он не начальник. Он субподрядчик. Предприниматель. Находит заказчика и организует процесс. Мы валим лес в тайге и вытаскиваем к дороге, а другая бригада грузит и вывозит.
— Не маловато ли двух человек для валки?
— На двоих проще делить, чем на троих или четверых.
— А твой предприниматель, случаем, не кинет нас?
— Гарантировать в наше воровское время никто не может, но я с ним четвёртую командировку, пока расплачивается честно. Сколько себе оставляет — не спрашивал,— а помолчав, добавил: — И тебе не советую.
— Ясно, что не меньше, чем нам.
— Так у него и работа рискованнее.
На дорогу от города потратили около двух часов. С асфальта свернули на грунтовку, потом ползли по лесной дороге, и около километра пришлось идти пешком, обходя глубокие лужи в разбитой колее.
Бало ´к и трелёвочник стояли в кустах, с дороги их было не видно.
Михал Иваныч открыл замок и вытащил из балка ´ бензопилу «Урал» с присохшими опилками и бачок с бензином.
— Когда работал в леспромхозе, у нас были «Дружбы».
— Эта мощнее, но всё равно тяжёлая. Лучшего мы пока не заслужили.
Так что переодевайся — и, как говорил Никита Сергеевич Хрущёв, обещающий, что мы будем жить при коммунизме, «за работу, товарищи»!
— Может, перекусим перед трудовым подвигом?
— А у тебя есть готовое?
— Курица, жена в духовке запекла.
— Доставай, а я пока чаёк соображу. Готовить будем на костерке, а то потом в балке ´ не продохнёшь.
Несмотря на медвежью громоздкость, Михал Иваныч двигался ловко и всё делал аккуратно.
— А баба-то у тебя заботливая, вон какой тормозок сочинила.
— Так в деревне воспитывалась. Она и молоденькой картошечки положила, вечером сварю.
— Молодой картофан обожаю.
Выпили по кружке чаю, перекурили. Михал Иваныч поднялся, молча кивнул ему на трактор, а сам направился к пиле.
— Я тут осмотрелся: а делянку-то наш предприниматель выбрал не лучшую. И тонкомера полно, и коряжника.
— Есть такой анекдот. Мальчик подходит к милиционеру, протягивает грецкий орех и говорит: дяденька милиционер, раскуси, пожалуйста.
Милиционер раскусил, мальчик сказал спасибо, убежал, а через пять минут возвращается с другим орехом. Милиционер и его раскусил.
А когда мальчик принёс третий, говорит ему: что ты по одному таскаешь? Неси все сразу. А мальчик отвечает, что на помойке они кучкой не лежат.
— А мальчик здесь при чём?
— И нам тоже приходится на помойках искать. Там, где на халяву или подешевле.
— Теперь понял — фирма «Воруйлес».
— Теперь все воруют в меру возможностей, и Ельцин лозунг выдвинул: «Обогащайтесь, кто как может». Только приехали мы сюда не философствовать, а мантулить.
Дело было несложное и знакомое с молодости. Цеплял тросом десяток шестиметровых баланов, залезал в трактор, тащил их на площадку, отцеплял и возвращался за новой порцией. Когда трудился в леспромхозе, без нужды из трактора не вылезал. Волохал трос и зацеплял баланы чокеровщик. А здесь всё приходилось делать одному.
Зацепил, залез в трактор, отвёз, вылез из трактора, отцепил. И так — с утра до вечера, день за днём. Хорошо, что с вальщиком повезло.
Баланы после Михал Иваныча лежали ровно, без поперечин и углов.
Коряжник он или пропускал, или брал из него по одному балану. Вершинник оставлял, так его и раньше бросали не только шабашники.
Леспромхозовских вальщиков хватало часов на шесть, а он держался до восьми, случалось, и от девятого прихватывал. Хотелось предложить перекур, но самолюбие не позволяло. Вечером готовили ужин и сразу засыпали. Разговаривать Михал Иваныч не любил. Никола даже не знал, женат ли напарник и откуда родом.
Работы оставалось на два-три дня. Уже нестерпимо хотелось увидеть Галку с Анюткой — чувство, подзабытое за годы городской жизни, когда не отлучался из семьи. Как в молодости в конце охотничьего сезона. Не видел своих какие-то две недели, а казалось, что целый год.
Дождь пришёл не ко времени и не к настроению. Сначала брызгал мелконький, и они продолжали работать, но быстро промокли и убежали сушиться в бало ´к. Надеялись переждать, но он разошёлся и не хотел останавливаться. Пришлось устраивать ранний ужин, после которого Михал Иваныч прилёг отдохнуть и сразу же захрапел.
Дождь лил всю ночь, а с утра припустился ещё сильнее. Михал Иваныч, подобно своему таёжному тёзке, впал в спячку. В обед спустил ноги с лежака, открыл банку тушёнки, запил холодной водой и снова завалился лицом к стенке.
В балке ´ стало душно. Он приоткрыл дверь, но брызги залетали на пол. Пришлось мириться с духотой. Думал, что не заснёт, однако усталость ещё не выветрилась. Проснулся на рассвете. Дождя было не слышно. Михал Иваныч оставался в той же позе. Не надевая брюк, чтобы не мочить их о сырые кусты, сунул ноги в сапоги и пошёл искать сушняк для костра. На лежавшей чуть в стороне от трактора спиленной верхушке сосны сидел бурундук и смотрел на него. Любопытный и доверчивый. Вспомнил, как в один из сезонов такой же полосатый сосед прижился возле его избушки на целый месяц. Подпускал к себе так близко, что при желании можно было поймать, но желания не возникало, боялся, что зверёк испугается, а если не давать волю рукам, можно полюбоваться и даже поговорить.
Он сделал шаг к нему, но бурундук спрыгнул с ветки и пропал из виду.
В надежде снова увидеть полосатого сделал ещё шаг. Наступил на мокрый ствол, нога поехала и провалилась между ветками. Его повело вбок, но удержался, не упал. Осмотрелся — бурундука не было. Стал освобождать ногу и почувствовал резкую боль. Наступать уже не мог. Прыгая на одной ноге, добрался до балка ´, но надо было как-то одолеть две ступеньки. Крикнул Михал Иванычу, тот не отозвался, спал. Присел на ступеньку, огляделся. На костровище лежала недогоревшая ветка, годная, чтобы опереться, снова пришлось прыгать, каждый скачок отдавался болью. То, что у него перелом, а не вывих, он уже не сомневался. Пока добирался до топчана, о работе не думал, но стоило лечь — и в голову сразу же ударило: как быть дальше?
Михал Иваныч осмотрел ногу и с брезгливостью спросил:
— И какого ляда тебя туда понесло?
— Отлить вышел,— говорить о бурундуке не решился.
— Мог бы и с порога,— покачал головой, хмыкнул и снова покачал, словно прикидывая что-то в уме.— Подвёл ты меня, паря. Ты представляешь, сколько мне теперь одному кувыркаться: навали, потом залезай в трактор, таскай и снова вали? Ни в какие графики не лезет. А люди-то ждут.
Он всё понимал и виновато соглашался.
— Подвёл. Подвел и меня, и себя. Процентов тридцать, считай, потерял,— подумал и утвердил: — Верных тридцать процентов. Да и с тобой надо что-то делать. Сейчас вырублю тебе костыль, доковыляем до машины, вывезу тебя на трассу, и лови попутку до города.
И возразить нечем: не тратить же на него рабочий день? Действительно подвёл. Хотя штрафной процент мог бы и снизить.
— Адрес напиши. Или у тебя визитка при себе? — и хохотнул, довольный собственной шуткой.
— Откуда?!
— Да кто тебя знает? Может, ты шпион.
— Так я предпринимателю твоему адрес давал.
— Пусть и у меня будет.
Чистой бумаги не нашлось, записал на обрывке газеты. Дал и адрес, и телефон. Михал Иваныч вложил бумажку в паспорт, потряс им перед его глазами и спрятал в карман.
— Как только расчёт получим, сразу привезу. Но тридцать процентов — извини, сам виноват, подвёл ты меня. И сегодня полдня теряю.
Свой адрес дал, а его не попросил, подумал: коли честно предупредили о штрафе, остаток должны выплатить. Через десяток дней подползло беспокойство. Если даже Михал Иваныч будет работать в три раза медленнее, всё равно должен закруглиться. Каждый звонок в дверь заставлял хватать костыль, но гостя с деньгами почему-то не было. Прождал ещё неделю.
У Анютки появился ухажёр, крепкий парнишка, играющий в регби.
Жили в одном доме, Витёк учился на два класса старше, и когда девчонка подросла, безжалостно отваживал всех её воздыхателей.
Характер у неё был дедовский, сначала ей не нравилась излишняя напористость, гнала парня, но постепенно обуздала и полностью подчинила себе. Витёк был рад потакать любому её капризу. И ей стало нравиться, что у неё в услужении не просто самый здоровый парень во дворе, но ещё и спортсмен, который ездит по всей стране и привозит подарки, на зависть подругам.
Попросил дочь, чтобы привела жениха в гости. Витёк пришёл к обеду, но есть отказался, поскромничал.
— Ты машину водишь?
— Конечно,— обиделся парень.
— Не испугаешься без прав на моей свозить за город?
— Почему без прав? У меня есть права. И зачем на вашей? У меня своя во дворе стоит.
— Какая?
— Пока «Жига».
— Откуда?
— По доверенности, товарищ отдал, она ему не нужна. А куда ехать?
— Меньше сотни километров, но асфальт не до конца.
— Там, где лес воровали?
— С чего взял, что воровали?
— Я что, совсем наивный?
— Когда сможешь?
— Да хоть сейчас.
Вёл Витёк уверенно, как опытный мужик. Доехали быстрее, чем с Михал Иванычем. Когда начались глубокие лужи, он велел остановиться. Ни трактора, ни бензопилы не было слышно. Стал вылезать из машины, но парень остановил.
— Ну куда на костылях?! Покурите, а я быстренько сбегаю, не заплутаю небось, дорога-то одна,— он вышел из машины и достал бейсбольную биту.
— А это зачем?
— На всякий случай.
— Ты что, заранее запасся?
— Товарищ в багажнике возил, а я не стал выбрасывать, вещь денег стоит.
Ходил Витёк, наверное, не очень долго, но пока ждал, извелся. Понимал, что надежды нет, а прислушивался: вдруг заработает трактор?
Но в лесу было тихо, разве что ворона села на дерево и закаркала.
— Ну чего привязалась? Как, как — хреново, вот тебе и как.
Зря гонял парня.
— Ни балка ´, ни трактора, ни брёвен — всё увезли. Уехал цирк,— отчитался Витёк.— Только вот что я нашёл там, где бало ´к стоял,— и протянул пистолетную гильзу.— Случайно заметил, я даже поискал, нет ли трупешника. В бурелом, что вы наворочали, соваться не стал, чтобы ноги не поломать, но по краям посмотрел. У него пистолет был?
— Да я откуда знаю? — выматерился и как можно бодрее предложил: — Поехали домой, самогонку пить.
— Да я же крепкое не пью, только пиво. Может, на «биржу» заглянем?
— А толку?
— На всякий случай.
Заглянули — бесполезно. Потом заезжали и караулили с утра до обеда.
Пропали денежки.
— Вот тебе и тридцать процентов. Лихо успокоил и обнадёжил.
Но Витька ´ зацепило. Спортивный азарт взыграл. Попросил описать внешность жуликов, чтобы съездить ещё раз. Михал Иваныча обрисовать легко, такого и в толпе не перепутаешь. А предприниматель — ну, в джинсовом костюме, сухопарый, среднего роста — да мало ли таких? Три дня отдежурил на «бирже», Михал Иваныч не объявился.
— Не всё потеряно. Пацанам, у которых есть знакомые среди торгующих лесом, передам приметы. Если найдут, они не только штрафные проценты спишут — в двойном размере заплатят. Но откуда эта гильза?
Что хочешь, то и думай.
Слушал и удивлялся: откуда у парня такая хватка? Неужели будущий зятёк из тех крепких ребят в спортивных костюмах? И догадывается ли об этом Анютка?

***

Искать работу на костылях — занятие бесполезное. Спустился во двор поиграть в карты. Компания была постоянная. Удивились, почему долго не показывался,— а чего удивляться, если человек на костылях?
— Теперь тебе, хромому, прямая дорога в сапожники,— пошутил Сашка Сорокин, забулдыга из их подъезда Сашка работал в обувной артели, но пил, и его постоянно выгоняли оттуда, а потом звали назад. Видимо, мастером был действительно неплохим, сам-то он считал, что равных ему два-три человека во всём городе, самое большое — пять.
— А что, у меня дедушка сапожничал, кое-чему научил. Чирки могу сшить.
— Чирки? Что за модель, и почему я не слышал о ней?
— Деревенская обутка, кстати, очень удобная и практичная.
— Чирки — это, конечно, высший пилотаж. После них сшить дамские сапоги — раз плюнуть.
— Дамские сапоги — не пробовал. А ты научи, авось и получится.
— Ну наглец. Ты хоть представляешь, сколько материала надо извести, чтобы научиться? А кожа нынче дорогая. Хром ещё дороже.
— Да и сапоги не дешёвые. И нет их в магазинах, только на барахолке.
У моих девчонок совсем разбитые. Галкины — ладно, сам подлатал, а дочку в латаных не отправишь, невеста уже.
— Сам, говоришь, подлатал? А ну-ка покажи.
— Что я тебе — на костыле побегу за сапогами? Приходи, если покритиковать хочется, дома покажу.
И Сорокин пришёл через день, знал, что нальют хорошей самогонки.
Но для солидности изобразил профессиональный интерес, попросил показать заплатку на сапоге. Осмотрел, посетовал, что цепляться за подгнившие края очень трудно, и это звучало как похвала.
— Руки у тебя умные, могу взять в ученики, если вступительный взнос нальёшь. Только не казённую, а ту, которая на травках настояна,— и, увидев бутылку, добавил: — И огурчики твоя Галя хорошо солит, лучше, чем моя городская супруга.
После третьей рюмки разговорился.
— На костылях, даже при моей рекомендации, могут не взять, но первые уроки я тебе на дому проведу. У меня дома всё оборудование: и машинка заводская, и фурнитура любая, и хром высшего качества.
А начнёшь самостоятельно хромать, отведу к начальству, зарплата у нас небольшая, а зарабатывать можно хорошо, если руки нормальные. Хотя и безрукие тоже зарабатывают.
— Воруют, что ли?
— Не совсем. Химичат. Сапоги, которые шьём по заказу для передовиков производства и прочих профсоюзных деятелей, наши тётки из Дома быта через родственников сплавляют на рынок. Нам начисляют за пару семь рэ, они толкают барыгам за семьдесят, а те уже — в зависимости от спроса. Я из любопытства заглядывал на базар. Стоят, мои родненькие, свою-то работу завсегда узнаешь. Где справедливость?
Так и вынуждают нарушать кодекс строителя коммунизма.
Когда сменил костыль на палку, Сорокин отвёл хромого в мастерскую и устроил своим учеником — «посадил на липку». По плану мастер должен был сдать двадцать пар, а через полгода больше половины плана Сорокина приходилось тянуть ему. Левые заказы у великого мастера постоянно переходили в загулы, а загулы заканчивались болезнью и трясущимися руками. Но обойтись без учителя он не мог, потому что колодки, каблуки, хром и прочую фурнитуру добыть самостоятельно не хватало связей, да и жалко было мужика.
Пахал за двоих. Это большое начальство постоянно жалуется, что вынуждено работать круглые сутки. Сапожник круглые сутки работать не может, ему обязательно надо поспать, чтобы руки уверенность не теряли и глаза не мутнели от клея, иначе брак пойдёт, а платить за материалы из собственного кармана приходится, опять же в отличие от большого начальства, у которого за брак платит государство.
Поначалу без промашек не обошлось, но приноровился. Сдавал два плана и выкраивал время, чтобы мать с тёщей переобуть и Галку с дочкой. Анюткины сапоги вышли на загляденье, и нога в них пряталась как в раю.
А Сорокина всё-таки уволили — не за прогулы и не за левые заказы, за которые можно было гнать любого мастера. Припёрся пьяный на работу, попросил у приёмщицы денег, а та пожадничала, и понесло мужика. Высказал, как пристраивает она сапоги своим знакомым, а те несут их на барахолку. Раскричался на всю мастерскую, не обращая внимания на заказчиков, резал правду-матку обо всех махинациях.
Такого простить не могли. Даже среди своих нашлись особо ретивые, чтобы угодить начальству. Заступаться за учителя было бесполезно, но камня в него не бросил. Тем более что перед этим попался сам.
Пообещал сестре помочь с ремонтом. Её умный муж ничего не умел делать по дому. Взял на три дня отгулы и с утра до ночи кроил и клеил плитку на потолки. А в это время в мастерскую нагрянула комиссия.
Открыли его стол и обнаружили четыре неучтённых пары. Составили акт. Оправдываться было противно и стыдно. Простили на первый раз как мастеру, которому можно доверить «особый элегант» из белого хрома, к тому же и план сдавал регулярно.
Заводскую сапожную швейную машинку урвал при случае, через главного механика обувной фабрики, когда те после хитрой приватизации без лишнего шума распродавали оборудование. Новенькая досталась, целый день подходил любоваться. И обошлась примерно в двадцать пар сапог. Но сапоги сносятся, а своя машинка останется надолго. С таким сокровищем можно было организовывать семейный подряд. Галке доверил машинку, Анютку назначил главным модельером, а сам затягивал в готовые сапоги всё, что помощницы накроили и сшили. Кроме того, приходилось мотаться по городу в поисках сырья. Узнал от Сорокина, что на алюминиевом заводе организовался кооператив по литью пряжек. Съездил, закупил по дешёвке большую партию, поделился с Сорокиным, но себе осталось столько, что Анютка смеялась, как бы не пришлось эти пряжки передавать по наследству её детям.
Случались клиенты, которые выходили прямо на него, но без перекупщиков не обойтись. Самому торговать было стыдно, и девчонок впрягать не хотелось, жалел. А барыги наглели. Сбивая цену, канючили: дескать, слабо покупают. Уступал. Со ста семидесяти снизил до ста пятидесяти. Потом решил проверить. Послал Анютку прицениться к своим же сапогам. Торгаш запросил двести пятьдесят. Почти в два раза наварил. Пришлось искать нового купца. Через неделю барыга позвонил, поинтересовался здоровьем, обрадовал, что рынок наладился, готов брать по сто восемьдесят за пару. Скандалить не стал, сослался, что подвернулся новый посредник, даже извинился. А тот, конечно, всё понял. Барыги — народ догадливый.

***

Он сидел в цветных ситцевых штанах и в фартуке, когда Анютка привела ему гостя.
— Вот, папа, человек говорит, что из вашей деревни, только на деревенского не похож.
— Почему из вашей? — засмеялся гость.— Ты вроде тоже в нашей деревне родилась. Нехорошо отрекаться от родины.
— Я не отрекаюсь, просто с языка сорвалось,— смутилась дочь, разглядывая представительного мужчину.
— Тулуп, ты, чо ли?
— Я! Овчинников Николай Павлович собственной персоной.
— Встретил бы на улице — мимо прошёл.
Лукавил, конечно, глаз-то цепкий. Хотя изменился сильно. Считал, что он обязательно растолстеет, девчонки в школе Пончиком звали, а он подобрался как-то, ни живота, ни второго подбородка, даже подрос. И одет солидно: двубортный серый костюм, галстук, очки; впрочем, очки он и в школе носил.
— А ты ничуть не изменился, а прикид вообще зашибись,— открыл портфель и выставил бутылку.— «Хеннесси» будешь?
— Буду, хотя и предпочитаю самогонку.
— Это почти одно и то же.
—А я вас в универе видела, вы к нашему декану приходили,— встряла Анютка.
— Учишься там? Филолог?
— Обижаете — математик.
— Молодец, коллега.
— Слушай, математик, иди-ка на стол собери, нам с дядей Колей обняться надо, столько лет не виделись.
— Однако не меньше двадцати.
— Вижу, в большие люди выбился.
— Есть немного, но не в самые большие.
— Погоди, я слышал, ты в учёные подался?
— Подался, а потом за место под солнцем бодался. Диссертацию быстро защитил, самый первый из выпуска, и остался в универе преподавать. Докторскую написал, но тебе это, полагаю, неинтересно.
— Почему же? Рассказывай.
— Долгий разговор. Короче, написал свою докторскую, но не защитил.
— Не пропускали?
— Скажем так, тормозили. Стандартная история. Не я первый, не я последний. Потом перестройка грянула. Для защиты деньги понадобились, а где их взять? Те, что отец оставил, царствие ему небесное, инфляция сожрала. Помнишь то время? Сам, наверное, пострадал?
— Кто его не помнит? Больших запасов у меня не было, но всё-таки шибануло.
— Всех шибануло, кроме торгашей и хозяйственников, которым было что прихватизировать и продать. А что может продать преподаватель универа? Зарплату нам всё-таки платили, но нищенскую. Представляешь, «челноком» в Китай смотался, но и там кинули.
— Прошу к столу, дорогие гости, выпивайте, закусывайте, вспоминайте,— Анютка явно кокетничала с Тулупом, старалась произвести впечатление на влиятельного человека.
Такой свою хулиганистую дочь он ещё не видел. Девчонка превращалась в женщину.
— Накрыла — и шагай к своему вязанию, не мешай мужикам материться.
— А ты разве умеешь?!
— Остроумная девушка,— засмеялся Тулуп.— Ну, ладно, давай за встречу.
— Кстати, а как ты меня разыскал?
— Я разве не сказал, что в администрации губернатора подвизаюсь?
— Ничего себе! Уж не замом ли губернатора?
— Можно сказать и так, а если точнее, замом зама. Поэтому адрес нашёл без проблем.
— А как Юлия поживает? Деревенские говорили, что вы поженились.
— Был такой период. Со школы дружили, сам знаешь, но на третьем курсе она сошлась с актёром из ТЮЗа, хорошо ещё — не из кукольного театра. Богема засосала. Зарабатывают провинциальные актёры гроши, перспективы, что заметят киношные режиссёры, мизерные, а самомнение огромное. К тому же, по её словам, психопат был и дикий ревнивец. Когда устала, пришла ко мне. Я к тому времени к защите созрел. Три института сватали, но дело не в этом, не выгоды она искала. После актёра ей покоя хотелось. Мы даже расписались.
Я о сынишке мечтал. А она или не могла, или не желала. Но я готов был терпеть. Защитился, стал прилично по тем временам зарабатывать. И она востребована. В город фирмачей понаехало. Красивая женщина с тремя языками нарасхват. Жаль, китайского не знала, на китайца она бы не польстилась. Но американец уболтал, уехала в Штаты, на родину любимого Хемингуэя. Три года в Чикаго прожила.
У неё как по тарифу — на каждого мужика её хватает только на три года. В Америке, вот уж чего не ожидал, возненавидела избыточный американский патриотизм и стала русской патриоткой. Но хватит об этом. Когда в Штаты улетела, я даже запил.
— Ты вроде как противником был?
— Я и сейчас противник. А тогда запил. Месяц дурил, но не моё это, и одноразовые бабы — не моё.
— Один, чо ли, живёшь?
— Когда Юлия в Германию перебралась, женился, сынишка растёт.
Балбес балбесом. И хватит обо мне. Ты что, как выбрался из деревни, всё время сапожничаешь?
— Сначала на заводе работал. Теперь закрыли завод.
— Наломали дров, энтузиасты хреновы. Я, собственно, по делу приехал. На рыбалку не хочешь слетать?
— Куда, на Ангару?
— Нет, на Фатьяниху.
— Не слышал о такой. Далеко?
— Под Туруханском.
— Далековато и дороговато.
— Не беспокойся, фирма платит за всё. Главное, чтобы ты согласился.
— Согласен. А когда?
— Дня через три. Проясняю ситуацию. Московский профессор сделал операцию матери моего шефа и в качестве гонорара просит организовать рыбалку. Нужен опытный и неболтливый человек. Лучшей кандидатуры, чем ты, я придумать не мог. Но у шефа отыскался дальний родственник по линии жены, бывший геолог, у него и лодки есть, успел заныкать, когда в хозяйстве раздрай пошёл. Он, кстати, и речку предложил, гарантировал тайменей.
— На рыбалке гарантировать нельзя,— усмехнулся Никола не без ревности к незнакомому геологу.
— Это ваше дело, я не специалист. Вопрос в другом. Выяснилось, что профессор оперировал в Швеции, и ему подарили какие-то дорогие снасти, хочет опробовать их в Сибири. Но снасти в Москве.
Поэтому вызвал ассистента, чтобы тот привёз их. На мой взгляд, каприз, а приходится ублажать. Троим в лодке тесновато, для комфорта потребовался второй экипаж. Вторым Дерсу Узалой будешь ты.
— Я не гордый, согласен и на третью роль.
— На речку вас забросит вертолёт. Порыбачите, потом туруханцы выдернут вас в Верхне-Имбатск, там пересядете на катер. Профессору, видите ли, Енисей хочется посмотреть. Дойдёте до Бора, а оттуда на вертолёте в город. Он сначала хотел до Красноярска доплыть, но мы образумили, сказали, что две недели скучать придётся.
— Оно и так на пару недель растянется.
— И я про то. А катер — не туристический лайнер. Да и в лодке, полагаю, не очень комфортно для избалованных москвичей. С ума сойти можно. Лично я ни за какие шанежки.
— Тебя и в деревне с дивана без бульдозера не сковырнуть было, а после городской жизни и подавно.
— Речь не обо мне. Твой бизнес не пострадает?
— Ково там! Работы почти не стало. Сапог в магазинах полно.
— А чего за неё держаться? Давай к нам устрою, в администрацию.
— Кем? Ботинки вам чистить?
— Зачем? Хозяйственным рабочим. Столяром, например. Будешь ремонтировать всё, что ломается. Зарплата меньше, чем у губернатора, но регулярная.
— А я возьму и соглашусь. Тогда что будешь делать?
— Сейчас поздновато, и выпили уже, а завтра с утра напишем заявление и поставим первый рабочий день. А рыбалку оформим как производственную командировку.
Самое удивительное, что и заявление подписали, и командировку выписали.

***

Тулуп провожал их на джипе. Заехал на территорию порта и подогнал машину прямо к вертолёту. Человек из администрации, видимо, имел право. После погрузки отозвал его к джипу.
— От родственничка разит, хоть закусывай. Ты будешь за старшего. Пойдёшь в лодке с профессором, ассистенту и геолог подойдёт.
С москвичами поаккуратнее, гонор попридержите, продемонстрируйте легендарное сибирское гостеприимство во всей широте. Я пару литров поставил в коробки с едой. Надеюсь, в первый день всё не выжрете,— подошёл к гостям и пожелал «ни хвоста, ни чешуи».
В вертолёте он летел в первый раз и боялся опозориться. Кто-то из друзей пугал, что выворачивает наизнанку страшнее, чем в Ан-2.
Но оказалось не так и страшно. Геолог прилёг на мешки с лодками и заснул. Гости прилипли к иллюминаторам. Все молчали, знакомство сдвинулось на удобное время. Когда под ними завиляла речка, геолог перебрался в кабину, чтобы выбрать место для посадки. Приземлились возле воды. И вверх, и вниз по реке лежало широкое плёсо, почти без течения. Берег был ровный и сухой. Разгружались при работающих двигателях. Мешки и коробки сбрасывали под крутящимися лопастями, вжимая головы в плечи. Геолог задержался в кузове для проверки, потом спрыгнул на землю и приказал лечь на барахло, чтобы ветер от винта ничего не унёс в воду.
Помахали вслед улетающему вертолёту и начали знакомиться. Профессора звали Юрием Фёдоровичем. Невысокий мужичок в потёртой куртке, похожий больше на деревенского жителя. Зато его ассистент Василий прилетел в модной кожанке — видимо, для рыбалки ничего попроще не нашёл. Холёный брюнет с голубыми глазами. Самоуверенная вальяжность не то чтобы подсказывала — кричала о его успешности. Рука у него была мягкая и вялая. Геолога звали Геной.
— А я думал, что сибирские геологи все бородатые,— сказал Василий.
— По молодости в поле запускал, да она у меня реденькая, чего народ смешить.
— Как у телушки на пи…шке,— хохотнул Юрий Фёдорыч.
Гена, пропустив обидную шутку, поднял руку:
— Господа браконьеры, поздравляю с высадкой на берег одной из красивейших речек Сибири.
— Почему браконьеры? — возмутился ассистент.
— Потому что у нас все нормальные рыбаки — браконьеры, кроме рыбнадзоровцев, ментов и партийных работников, или… как их теперь обзывать. Дело в другом: благополучное прибытие надо отметить, чтобы и обратная дорога не подкузьмила.
Геолог достал из кармана фляжку и протянул профессору. Тот отка – зался. Ассистент последовал примеру старшего товарища. Никола понял, что Гена затеял ритуал не из жажды опохмелиться, выпить он мог и в вертолёте, пока гости глазели на пейзажи,— мужик хотел показать характер. Не поддержать Гену было бы предательством, что бы там ни наказывал Тулуп.
— Теперь второй вопрос,— продолжал геолог, завинчивая крышку фляжки.— Здесь рыбы нет. Плёсо кончается за поворотом, и начинается длинная шивера, там настоящая рыбалка. Можем накачать лодки и двинуть туда, но пока навьючиваем груз, пока плывём по медленной воде, пока выбираем место для табора, времени на рыбалку почти не останется. А здесь сухо и дрова рядом. Выбирайте. Как скажете, так и будет.
— А змеи здесь есть? — спросил Василий.
— Здесь точно нет, а дальше могут быть.
Все смотрели на профессора.
— В Горыныча мать, без бабей ночевать. Здесь остаёмся. Васька, ты буржуйскую пилу не забыл?
— Как же я забуду! Вы же изматерите и пешком в Москву отправите.
— Дай Николе дров напилить и чурбачков нарезать, чтобы у костра посидеть, коли рыбалка срывается.
Ассистент долго рылся в куче выгруженных из вертолёта вещей и наконец-то принёс футляр с бензопилой. Такую красавицу держать в руках ещё не приходилось. Не то что наша «Дружба» или «Урал».
Лёгонькая, как детская игрушка; не терпелось быстрее заправить её и бежать в лес пилить чурбачки для профессорской задницы. Геолог занялся палаткой, а он пошёл искать дрова. Остановился у первой попавшейся на глаза валежины и опробовал пилу. Не работала, а пела. Под горячую руку навалял столько, что за неделю не сжечь.
Заодно присмотрел и тоненькие берёзки на шесты. Тоже спилил. Гена успел поставить палатку и накачивал лодку. «Лягушка» насоса тяжело вздыхала под его ногой, а ссохшийся ниппель трескуче попёрдывал.
— Больше года не пользовался, но дома проверил. Нормальные лодки, не травят.
— А где москвичи?
— По берегу пошли, не терпится.
— Да я и сам бы не вытерпел…
Хотел пожаловаться, что давно не был на рыбалке, но вдруг услышал вопль.
— Попалась! Поймал!— к ним бежал Василий и тряс над головой рыбиной.— А некоторые асы уверяли, что рыбы здесь нет. Для вас нет, а я поймал.
— Так это же щука.
— А щука разве не рыба?
— Сорная. Настоящая ждёт нас в шивере.
— Лучше синица в руках, чем журавль в небе,— бросил щурёнка им под ноги.— Почистить надо, а я побежал ещё ловить.
— Почистить ему. Поймал, пусть сам и чистит,— проворчал Гена, продолжая давить на «лягушку».
— Не обращай внимания. Меня просили не обижать их.
— Я и не обижаю, терплю.
Гена спустил лодки на воду и стал перетаскивать в них вещи.
Фляги ставил с особой тщательностью. Он предложил помощь, но геолог отказался.
— В шивере потрясывать будет, надо понадёжнее навьючить, чтобы не растерять. Занимайся костром.
Никола перетаскал дрова к костру, попилил их, нарезал чурбаков для сидений. Ошкурил четыре шеста.
— А зачем четыре?— засмеялся Гена.— Ты думаешь, они за шесты возьмутся?
— На всякий случай. Ты покури, а я пойду профессора встречу, помогу рыбу донести.
Он вроде как пошутил, а профессор и впрямь вытащил четыре щуки, и одну из них приличную.
— Как думаешь, Никола, на полпуда потянет?
— Запросто,— согласился он, хотя в щуке было не больше пяти кило.
Василий поймал ещё одну щучку. Уху варил геолог; не сбивая чешую, порезал рыбу кусками и бросил в котелок. Туда же спустил и промытые потроха. Профессор предложил выпить за почин по пятьдесят миллилитров, и, когда подняли кружки, Василий заявил:
— А что, Юрий Фёдорыч, получается, что без нашего улова пришлось бы консервами закусывать?
Гена поперхнулся водкой, но стерпел, даже приободрил:
— Между прочим, щуки в горных речках намного вкуснее, нежели в равнинных, потому что вынуждены питаться исключительно хариузом и ленком.
Наливая уху в чашку, Василий увидел чешую на куске рыбы, закричал на Гену:
— Ты что, совсем одурел? Почему рыба в чешуе? Вот она, русская лень-матушка.
— Я всегда так делаю, для навара, а чешуя легко снимается вместе с кожей,— он достал кусок рыбы, легко снял кожу и бросил в костёр.Видишь, всё просто, юшка чистая, настоящая рыбацкая уха. А наутро будет отличное заливное, плюс ко всему.
Гена с Василием отчалили первыми. Профессор дошёл до лодки и почувствовал, что сбилась портянка. Пока возвращался к чурбачкам, чтобы сидя переобуться, пока пытался выловить шальную щуку, сыгравшую на середине реки, более расторопные снимали сливки с шиверы. Гена с удочкой стоял на камнях, а Василий махал спиннингом чуть впереди. Словно по заказу, Гена выворотил здоровенного чёрного хариуса у них на глазах. Профессор схватился за спиннинг, но берег был завален курумником, и он причалил метров через двести, к мелкому пологому галечнику. Помог выбраться профессору из лодки, показал, куда бросать блесну, объяснил, что в буруны кидать нежелательно, а таймени стоят под камнями. Катушка у москвича была безынерционная, импортная. Не без удивления отметил, что со спиннингом управляется он уверенно и умело. Блесну кладёт туда, куда направлял. Первого хариуса поймал не сразу, нервничал и слишком быстро крутил катушку, опасаясь зацепа, зато когда взялся, вывел спокойно, дав глотнуть ему воздуха. Перед тем как опустить рыбину в кан, который уступил ему Гена, взвесил её на руке и, довольный собой, выматерился. При следующей поклёвке удилище согнулось в дугу, а потом резко выпрямилось. Профессор выматерился вслед ушедшей рыбине, и матерок был по-прежнему восторженным. Сам Никола начал бросать только после того, как профессор один за другим выловил двух ленков. Сделал несколько бросков, но поклёвок не было, а профессор не мог налюбоваться своими ленками.
— Красавцы, почти как форель!
— Не знаю, форель у нас не водится.
— Зато у вас таймени. Надеюсь, повезёт.
— Куда они денутся? Шивера не последняя. Потом и парочка порогов будет, Гена карту смотрел. Вы идите первым, а я следом, на зачистке.
Далеко профессор не ушёл. Блесна всё-таки зацепилась. Надо было помогать. Попытался забрести в воду, но рано началась глубина.
Велел держать леску внатяг и побежал за лодкой. Подплыл со стороны реки, подцепил леску шестом, и блесна, застрявшая в донных камнях, освободилась.
— Спасибо, Никола, блесёнка дорогая, за валюту покупал, и уловистая оказалась. А ты что, ни одной не поймал?
— Не берёт пока. Не беспокойтесь, успею.
— Ну-ка покажи снасть,— осмотрел, крутнул пальцем катушку.— «Ленинградская». Если бы ты знал, сколько «бород» я на ней сделал — распутывать никаких нервов не хватало. У меня запасная буржуйская в коробке лежит. Хочешь попробовать?
— Спасибо, я к своей привык.
— И блесна прям-таки на акулу,— достал из кармана пластмассовую коробочку, покопался в ней и протянул жёлтую блесёнку.— Дарю.
— Да не надо.
— Бери, не стесняйся. У меня целый арсенал, из каждой поездки привожу.
Было неудобно. Только глаз-то загорелся, захотелось попробовать.
Пока стояли, к ним подошёл Василий. Профессор при нём вывалил рыбу в лодку. Показал на ленков:
— Смотри, какие красавцы.
— Вы бы видели, сколько этот крокодил Гена наворочал. На простую удочку, даже без червей, на какую-то обманку, «мушкой» называется.
— Хариусы?
— И ленки тоже. Один даже крупнее ваших. Говорит, что и таймешонка поймал, но в речку выпустил, маленький якобы. Может, и наврал.
— Маленьких таймешат положено отпускать, пусть растут и плодятся.
— А маленькие — это какие? — полюбопытствовал профессор.
— Где-то до трёх кило.
— Неслабо,— и предложил подождать, пока Гена подгонит лодку забирать Василия, чтобы посмотреть на его ленков.
Присаживаясь на камень, подстелил куртку.
— Простату надо экономить.
После шиверы началось длинное мелкое плёсо. Никола толкался шестом, а профессор, сидя на носу, кидал блесну, но никто не брал, даже щуки. Под лодкой просвечивало дно, выложенное ровным замшелым плиточником. Ловить было бесполезно, но разуверять самолюбивого старика не стал. Гену догнали в перекате, но тот махнул рукой, чтобы плыли дальше. Причалил, когда речка сузилась и шест едва доставал до дна. Улово на изгибе реки показалось ему обещающим, отправил туда профессора, а сам решил опробовать «буржуйскую» блесну, не отходя от лодки. На первом же забросе взял крупный ленок.
Пока его вываживал, профессор добрался до у ´лова. В надежде, что ленки стоят парами, бросил ещё несколько раз. То, что у профессора взял таймень, сначала услышал, а потом увидел, как большая рыба с красным хвостом делает свечки над водой. Побежал помогать.
Забыв, что всю дорогу обращался к нему на «вы», начал командовать:
— Помучай его, только не давай слабины, попробуй приподнять башку, пусть воздуха глотнёт, отпусти его речнее, коли рвётся туда, потом подтащишь, но леску держи в постоянном натяге, а я за ружьём слетаю.
Пока стаскивал полиэтилен, которым Гена укрывал вещи на случай дождя, пока вытаскивал мешок с ружьём… Когда подбегал к лодке, услышал гремучий камнепад профессорского мата. Спиннинг валялся на галечнике, безвольная леска уходила в воду.
— Всё делал, как ты велел. Подвёл уже, он и сам навстречу ко мне подался, потом резко развернулся — и в реку. И п…ц.
— К берегу рано подвёл. У берега он звереет.
— Как думаешь, сколько в нём было?
— Не меньше пуда.
— Мне кажется, больше. Но прочувствовать настоящего тайменя всё-таки успел.
— Может, и больше,— не стал разочаровывать и закурил.
— Пять лет назад бросил, но по такому поводу разреши стрельнуть.
— Да ради Бога.
— А вот Бога поминать всуе нежелательно.
Табориться пришлось рано. Василий поскользнулся на камне и сел на задницу, промок до трусов. Пострадали все, кроме Гены. Профессор, как ни осторожничал, умудрился попасть в яму, а сам он черпанул, пока отцеплял блесну.
Гена поставил палатку и спустился к реке обрабатывать рыбу.
Никола занялся дровами, соорудил вешала для портянок, развёл костёр и пошёл помогать геологу.
Над водой чувствовался лёгкий ветерок, а на берегу роилась безжалостная голодная мошка, лезла в глаза, в уши и за ворот рубахи, даже мазь не спасала. Гости постояли возле них, полюбовались уловом.
— Серьёзно поработали,— хмыкнул профессор.— Жаль, что я своего тайменя упустил. Никола виноват, долго за ружьём бегал. Шучу, конечно. Вась, идём сушить портянки с твоими штанами.
— А Вася-то наш никакой не ассистент, он вообще не медик,— прошептал Гена.— Я его спросил, где работает,— начал юлить. Полагаю, что в КГБ. Нормальные люди никогда не скрывают, где работают, чего им таиться? Не удивлюсь, если он подгоняет Фёдорычу подпольных пациентов.
— Я не скрываю, что неделю назад был сапожником.
— Оригинально. Значит, и пить должен, как сапожник. У меня фляжка с собой, закуски груда. Интересно, они там что-нибудь готовят? Жрать уже хочется, а работы часа на два, не меньше. Ладно профессор, ему не только простату, но и руки экономить надо, а Васька мог бы и подключиться.
— Не переломимся, меня просили не обижать гостей.
Про ужин москвичи всё-таки не забыли. Василий запёк в фольге каждому по хариусу.
— Ну и где ваш стратегический запас? — потребовал профессор.— Надо помянуть моего тайменя.
— Я смотрю, Юрий Фёдорыч, сибиряком становитесь,— засмеялся Гена и щедро плеснул ему из бутылки.
Перед тем как выпить, профессор перекрестился. Все вешала были заняты одеждой Василия. Поужинав, гости сразу пошли спать, устали с непривычки. Профессора пошатывало. Они с Геной остались у костра — надо было сварить уху из ленковых голов и подсушить портянки. Допили остатки водки из халявной бутылки, а зажевать не успели — из палатки выскочил ошарашенный Вася и заорал:
— Спасайте Фёдорыча!
Из откинутого полога палатки полз вонючий дым. Спальник с профессором вытащили волоком из палатки. Он, полусонный, ничего не понимал. Пытался высвободиться из мешка, но не мог найти молнию. Василий сунул руку в палатку и выкинул дымящийся сапог.
— Кто его туда поставил? — закричал, глядя на Гену.
— Некому, кроме тебя, наши здесь ещё.
— Не может быть! — поднял с травы сапог, выдернул обгоревшую портянку.— Как это получилось?!
— Слишком старательно сушил и заботливо в сапог прятал, чтобы за ночь не отволгли. И вообще-то извиниться перед связчиками не мешало бы за ложное обвинение.
Василий не ответил. Осмотрел сапог — в подъёме зияла дыра величиной с кулак.
— Как теперь рыбачить? Не ходить же целый день с мокрой ногой?
— С берега будешь кидать. Или ставь Николе коньяк, может, он и придумает, как тебе помочь.
Утром Никола отдал Василию свои сапоги, отправил гостей с Геной, а сам остался на таборе. Подъём — не самое удобное место для заплатки, проматерился не меньше трёх часов. Догонять при – шлось долго. Первым увидел Василия. Стоял возле лодки, пытаясь выловить тайменя под скалой.
— Здесь Фёдорыч с Генкой здоровенных крокодилов вытащили, и у меня хватал, но сошёл.
— Если укололся, значит, уже не возьмёт. Поплыли дальше. Я возле того берега пару ключей слышал. Гена не проверял?
— Нет, они в боковой приток завернули.
— Давай сплаваем. Сапогами меняться здесь будем или на таборе?
— Лучше здесь. Твои великоваты, тяжело таскать.
Оказалось, что и сыроваты — успел зачерпнуть, но сознаться постеснялся.
Возле первого ключа останавливаться не стали, вдоль берега шла широкая полоса лопухов, бросать блесну, да и выводить рыбину, если возьмёт, неудобно. Второй ручей звенел громче. В устье образовалась продолговатая чистинка. Попробовал пальцем — вода была ледяная.
Пропустил Василия вперёд.
— Там должны стоять ленки. К самой воде не подходи и далеко не кидай, в траву попадёшь. Они должны стоять под берегом.
Ленок взял с первого заброса. Василий вытащил рыбину к его ногам и нетерпеливо ждал, когда снимут её с тройника. Бросил — и снова удачно. И так шесть раз подряд. И ленки словно калиброванные. Красавцы, каждый килограмма по три. Василий подтаскивал, он отцеплял. Седьмой бросок был неудачный, блесна улетела в траву. Забрал у Василия спиннинг, попробовал освободиться от зацепа — не получилось. Пришлось пройти вдоль берега и дёргать под другим углом. Блесну освободил, но рыбу распугал. Василий попросил поискать новый ручей. Плыли вдоль берега, пока не увидели лодку Гены. Тот вышел из воды, чтобы вывалить тяжёлую сетку с хариусами.
— Удачный сегодня день. Главное, что Фёдорыч трёх таймешат поймал, теперь успокоится. А я жрать хочу. Вчерашних печёных хариузей надолго не хватило.
— Я бы тоже подзаправился. Пока Васька хвастается ленками, чайку сгоношим и тушёнку разогреем. Двух банок хватит, или каждому по штуке?
— Грей четыре.
Когда подошли москвичи, чай был уже заварен и Гена открывал тушёнку.
— А это что такое? — спросил профессор, показывая на банку.
— Тушёнка.
— Да вы что, мужики? Пост ещё не кончился.
— Какой пост? Он же весной, перед Пасхой,— удивился Гена.
— Августовский. Яблочный. Человеку с высшим образованием надо бы знать.
— Так я же комсомольцем рос. И отец у меня коммунист, на фронте в партию вступил. Да вы и сами, наверное…
— Время такое было.
— Может, китайской лапшички заварить или вчерашнюю уху разогреть?
— Которая из голов? Давай, только греть не надо, заливное поем.
Василий от тушёнки тоже отказался. Гена садистски выскреб свою банку у всех на глазах и принялся за вторую.
Обижать профессора не хотелось, и он сказал, что отнесёт открытые банки в лодку Гены, но ложку всё-таки сунул в карман.
На другой день на хариуса напал жор. Обловили два переката и боковую речку. Шёл сплошной крупняк. Чёрные, каждый под килограмм. А после обеда как отрезало. Гена менял «мушки», профессор — блёсны, и всё равно не клевало. Чтобы не тратить нервы и время, он предложил искать место для табора. Довольные уловом москвичи радостно согласились. Но берега тянулись сначала болотистые, потом каменистые. А когда припустил дождик, выбирать уже не приходилось. Встали на сухом, но сильно покатом месте.
В спешке поставили палатку и накрыли её полиэтиленом. Разжигать костёр было бессмысленно. А рыбу солить обязательно, иначе пропадёт. Ловили вчетвером, а обрабатывать на пару. Пока солили, промокли насквозь. В палатке переоделись в сухое и выпили по стакану водки — профессор посоветовал.
Утром Гена выскочил на берег набрать воды и с кислой физио – номией сообщил, что камень, лежавший вечером на сухом месте, затопило, а дождь не перестаёт. Надо было одеваться и топать в мокрый лес за дровами. Ещё в первую ночь профессор достал из рюкзака литровую банку с крышкой и, если подпирало, журчал прямо в палатке, но в сухую погоду это даже Гену не раздражало, а в дождь нестерпимо хотелось присоединиться к его журчанию, сон пропадал, и — сколько ни крутись — приходилось вылезать из спальника.
После еды профессор достал из рюкзака Евангелие и начал читать им вслух, но света не хватало, и книгу пришлось отложить — А рыбалки уже не будет,— обрадовал Гена,— вода поднимается.
Корму с берегов намыло, рыба разбежалась по всей ширине реки.
Ждать, пока спадёт, времени у нас нет. Остаётся молиться, чтобы «вертушка» в срок прилетела.
— А что, может задержаться?
— Запросто. И на день, и на три — в авиации всё возможно.
— Тогда будем молиться.
Получилось так, что молитвы профессора достучались до небес.
Дождь перестал, они ещё и порыбачить успели, хотя клевало слабенько, но главное — вертолёт забрал вовремя, и катер поджидал у пристани.
Капитан отозвал Николу и сказал, что человек из администрации вышел на связь и попросил, чтобы профессору из Москвы приготовили царский ужин.
— А почему ко мне обращаешься?
— Обрисовал, кто главный экскурсовод. У нас и банька есть, не шикарная, но после тайги сойдёт.
— Баньку Юрий Фёдорыч обожает.
— Первый пар профессору — по чину положено.
— Карьеру сделал. Из сапожников в начальники,— засмеялся Гена, когда остались одни, потом толкнул в бок и шепнул: — Полюбуйся, мужской стриптиз начался.
На палубу выбежал профессор без трусов и крикнул:
— Вась! Посмотри у меня в сумке деревянный крестик, а то золотой грудь обжигает, он в левом боковом кармашке должен быть.
— Видишь, какая глубокая вера? Даже в баню с набором крестиков идёт. А ты во время поста втихаря тушёнку жрёшь.
Следующим пошёл мыться Василий. Профессор накинул на плечи куртку, попросил стул и пристроился на корме читать вслух Евангелие. Подошёл капитан, послушал, но времени у него не было, и он кивком отозвал «главного экскурсовода».
— У нас пара хорошеньких стерлядочек есть, решили подарок гостям сделать, чтобы помнили енисейских речников. Но их на всякий случай разделать надо. Дорога впереди длинная. Сам справишься, или матроса прислать?
— Справлюсь, дело привычное.
— Сейчас принесу, чтобы от книги тебя не отвлекать. А что за книгу он вам читает?
— Евангелие.
— Вона как! Профессор.
Капитан принёс рыбу в мешке и доску. Стараясь не стучать ножом, чтобы не мешать чтению, приступил к делу. Отходы бросал за борт.
Сразу же налетели чайки и устроили базар. Профессор с раздражением отложил книгу и, увидев Василия с полотенцем на плечах, крикнул:
— Тащи берданку, я им сейчас покажу.
Стрелять из «тозки» по мельтешащим птицам приспособиться не просто. И всё-таки после пятого или шестого выстрела одна из чаек дёрнулась в воздухе и упала на воду, потом попыталась взлететь, но не смогла. А сёстры её продолжали свой базар.
— Попал! Молодец, Фёдорыч!
— Рука крепка, и пальцы наши быстры. Учитесь, молодёжь.
— Птичку жалко,— криво усмехнулся Гена.
На царский ужин подали стерляжью уху, малосольную осетрину и строганину из налимьей максы. Осетрина для москвичей не в новинку, пусть и в ресторанных порциях, а на катере можно не стесняться.
Но больше всех восторгов досталось максе, которую пробовали впервые. Захмелевший капитан, чувствуя, что ужин удался, осмелел и приобнял профессора:
— Вы, Юрий Фёдорыч, передайте в свою больницу, что капитан Нестеренко умеет быть благодарным. Работа у нас нервная, от болезней никто не застрахован.
— От триппера, что ли?
— Ну вы шутник, Юрий Фёдорыч! И ты, Никола, в своей администрации замолви словечко. Ежели что, всегда готов помочь.
— Никола обязательно замолвит, у него доступ к телу губернатора,— заверил Гена.
Когда вышли на воздух покурить, Василий протянул ему футляр с пилой:
— Прими, Никола, в благодарность за сапоги и особенно за «аквариум» с ленками. Незабываемое впечатление. И вообще, знакомство с настоящим сибирским мужиком — это подарок судьбы. Дарю на память! — обращался к нему, а посматривал почему-то на Гену.
— Насовсем, чо ли?
— Я же сказал: дарю. Видел, с каким вожделением ты на неё смотрел и как ласково гладил.
— Спасибо! — и чуть не ляпнул, что не ожидал такой щедрости.
— Но с подругой своей на рыбалку тебя бы не пригласил — влюбится.
— У меня своя хорошая.
Свободная каюта была одна. В неё поселили гостей. Они с Геной постелили спальники в шлюпке, но ложиться не хотелось.
— Заметил, с каким аппетитом Пидорыч поглощал осетрину, забыв про пост?
— Почему Пидорыч?
— Ну, Фёдорыч, какая разница? Осетринка, пожалуй, скоромнее говяжьей тушёнки. И как тебе стрельба по чайкам после чтения священной книги? Ханжество всё это, фарисейство.
— Да ладно тебе, нормальный мужик.
— Видел я, как он вставал спиной к реке, сгибался в коленях, словно срать готовился, и ждал, когда ты лодку под его задницу подгонишь.
— Пожилой человек. Меня и позвали, чтобы о нём заботился. А кому легко?
— Ваське, наверное.
— Ладно тебе. Добрым парнем оказался, пилу подарил. Если честно, не ожидал от него.
— И я не ожидал. Видимо, легко досталась, если не пожалел. Может, конфискат какой?!
На другой день дул ветер. Стоять на палубе было прохладно. Гости быстро устали от красот Енисея. Осиновский порог их не впечатлил.
Василий маялся с похмелья и первый спустился в каюту. Профессора тоже надолго не хватило, забеспокоился, как бы не продуло.
— Пойду подремлю. Могучая, конечно, река, но по Волге плыть интереснее, там берега поближе, деревеньки рассмотреть можно, церквушки глаз радуют — исконная Россия. Насытился экзотикой, хочу на винтокрылую птицу.

***

Тулуп лично повёл его знакомиться с непосредственным начальником.
Маленький кабинет, заставленный по углам коробками, коробочками и рулонами, совсем не казался захламлённым. Угадывалось, что при необходимости хозяин сразу достанет нужную коробку.
— Вот вам, Анатолий Петрович, столяр-краснодеревщик, введите в круг обязанностей и можете смело запрягать. Вы же сами жаловались, что работы невпроворот.
Дождавшись, когда Тулуп выйдет из кабинета, хозяин, не вставая из-за стола, мрачно выговорил:
— Что же вы, уважаемый товарищ столяр-краснодеревщик, начинаете работу с прогулов? Не успели устроиться — и пропали на две недели.
Уверенный, что командировка была обговорена заранее, он растерялся, не зная, как оправдываться и стоит ли, чтобы не сболтнуть лишнего, но начальник не выдержал игры, засмеялся и шагнул к нему.
— Шутка. Я в курсе, кто тебя рекомендовал и где ты прогуливал.
С улицы к нам не попадают.
Первое, что бросилось в глаза,— аккуратный серый костюм с жилеткой, ботинки, начищенные до блеска, и очень белые зубы.
— Зовут меня Анатолий Петрович — это если при начальстве, а при работе — просто Петрович. Работа у нас такая, забота наша простая.
Видел по телевизору, как Рязанов в гостях у Ельцина шуруп задницей почувствовал?
— Я редко смотрю.
— Был такой прецедент. Наш губернатор пока не Ельцин, но подобного не простит. Остальное начальство тем более. Так что бери по вечерам ключи на вахте, я распоряжусь, чтобы давали, и досконально осматривай мебель, чтобы не шаталась и не скрипела. Мебелишка-то старая, с советских времён. Каждый новый начальник, заняв кабинет, планирует ремонт, а сделать не успевает. Последнее время большая текучка кадров.
Потом провёл его в рабочую каптёрку познакомить с напарником, но того на месте не было. Краем глаза Никола осмотрел инструмент и удивился, что в таком солидном заведении стамеска в зазубринах, а у молотка сосновая рукоятка в потёках смолы.
— Дедушка где-то по территории ползает,— объяснил Петрович,— он у нас ветеран. Я здесь тринадцать лет, а он раньше меня устроился.
Пенсию госслужащего заработал, потому что лишнего не болтает.
Пункт из должностной инструкции. Но ты, как мне рекомендовали, мужик надёжный. Надеюсь, сработаемся, а если ещё и северной рыбкой угостишь…
— Какой базар, завтра же привезу.
Набрал большой пакет отборного хариуса и большой кусман таймешатины положил. Удивил Петровича.
Обслуживали здание человек двадцать, не больше. Электрики, компьютерщики — особые спецы со своим гонором. Напарник Данилыч с ними не дружил, ну и он, за компанию, в друзья к ним не навязывался, даже по имени знал не всех.
— Ты поосторожнее с ними,— предупредил Данилыч,— наверняка кто-то постукивает. Здесь это принято, снизу доверху, интеллигенция, так сказать.
Не верилось. Не привык он к такой осмотрительности в отношениях ни в тайге, ни на заводе. Правда, и народ там был другой. Да и здесь глухого молчания не замечалось. Вечером заглянул в ларёк пива выпить, а там парень из компьютерщиков. Сам подошёл. Разговорились. Он и просветил, что больше половины обитателей серого дома шарится в рабочее время по сайтам с голыми девицами. Даже дамочки не гнушаются порнухой. Или сидят перед компом с умным видом, а сами пасьянсы раскладывают. Он рассказал про это Данилычу — Проверяли тебя. А как парня зовут, не запомнил?
В один из понедельников Петрович позвал к себе и предупредил, что для деликатного поручения. Это означало, чтобы помалкивал.
Уж не связано ли с парнем из пивной, подумал он.
— Дождись вечером, когда уйдут из двадцать седьмого кабинета, и врежь новый замок.
— Заедает, чо ли?
— Заедает, и очень сильно. Человека уволили, а он продолжает ходить на работу.
— Может, надеется, что остынут?
— Не остынут. Хозяину донесли. Разорался и велел срочно заменить замок, иначе и меня погонит. Сделаешь, а утром отдашь ключи лично мне. Хочу посмотреть, как он будет возле двери психовать.
Караулил до восьми вечера. Увидел, как запирает кабинет. Солидный, с кожаным портфелем и приятным умным лицом. Ключи на вахту не сдал. Зачем ему эта игра? Важные документы наверняка давно изъяли, секретные копии снимать не с чего. Неужели хочется лишний день посидеть в высоком кресле? Но, скорее всего, прячется от жены, не хочет признаваться, что выгнали. Кто их поймёт, этих госслужащих? О возможных мелких командировочках Петрович предупредил ещё в первые дни. При случае отправлял в квартиры больших (и не очень больших) начальников — заменить кран, повесить картину или мебель передвинуть — и предупредил, чтобы на чаевые ни в коем случае не намекать, а если будут предлагать — отказываться. Да и не шибко-то предлагали. Все эти работы учитывались в премиальных, и недоработки — тоже.
Новая командировка в один день не укладывалась. Требовалось отделать лоджию в новой квартире.
— Тётка строгая и на хорошем счету. Губернатор её ценит, шикарную квартиру в кирпичном доме дал, но отделку лоджии она забраковала. Потребовала заменить рейку на кедровую, так что материалы поедешь отбирать сам.
Ожидал увидеть суровую тётку в толстых очках, а серьёзная финансистка оказалась моложавой блондинкой в юбке выше колен.
Но когда привела его в лоджию и стала указывать на щели между рейками, плохо подогнанные стыки и выпавшие сучки, прорезался брезгливый начальственный голос. Пожеланий о качестве не предъявляла, уверенная, что для неё халтурить не посмеют.
— А куда старую рейку девать?
Посмотрела, не понимая, о чём спрашивают. Пожала плечами:
— На свалку, наверное.
Везти домой было ближе, чем на свалку. Обмерил свою лоджию. На стены хватало, а на потолок требовалось добавить. Когда заказывал рейку для хозяйки, как и любой мастер, брал с запасом, экономить на хозяйском материале себе дороже, всегда случается какой-нибудь строительный косяк — без резерва оставаться рискованно. Если вдруг не хватит, придётся объяснять, куда потратил. Лишние вопросы, несправедливые подозрения. С запасом не наглел, но по врождённой привычке не шиковал материалом, и в конце работы остались лишние рейки. А это уже другие вопросы. Чтобы избежать ненужных объяснений, решил увезти остаток на свою лоджию. Но обсчитался.
Последние штрихи в отделке всегда требуют больше времени и больше материала. Поехал домой забирать. Рейки, пролежавшие ночь в собственной квартире, казались уже своими.
— Словно от сердца отрываю,— жаловался Галке.
Хозяйка заходила с проверками каждый день, но в лоджии задерживалась минут на пять, осматривала, сдержанно хвалила, потом подолгу беседовала с электриком, который менял проводку во всей квартире. Звали его Володя. Иногда он заглядывал к нему в лоджию, смотрел на сделанное и хвалил:
— Я бы, наверное, так не смог, придется уроки у тебя брать.
Никаких уроков брать он, конечно, не собирался. Хвалил, чтобы сделать приятное, но получалось у него очень естественно. И улыбка с ямочками на щеках всегда была искренней и уместной. Красивый мужик. Подтянутый, выбритый до синевы, чем-то напоминающий комиссара Катанью из сериала «Спрут»,— может, поэтому и любила беседовать с ним хозяйка.
В тот день Петрович позвонил с утра и велел зайти на службу. До лоджии добрался только вечером. Ещё в коридоре почувствовал запах духов хозяйки. На всякий случай, не подавая голоса, прошмыгнул к себе, но Володя сам явился к нему с початой бутылкой вискаря.
— Не составишь компанию?
— С удовольствием бы,— а ему действительно хотелось познакомиться поближе,— но не могу, за рулём.
— Жаль. У меня сегодня настроение расслабиться. Может, зайдём в мой апартамент, покурим, там есть где присесть. Не люблю курить стоя, удовольствие не то.
Провёл в комнату, где оставлял инструменты и рабочую одежду. На подоконнике стояли тарелка с дольками лимона и консервная банка с окурками. Когда выносил банку, Никола успел заметить: окурок в губной помаде. Значит, хозяйка успела навестить объект, и электрик пил виски не в одиночку.
— Лоджия, смотрю, почти готова к сдаче?
— Начальство торопит. А ты разве не из нашей службы? Что-то раньше не встречал.
— Нет. Меня через задний проход провели. У хозяйкиной подруги приводил в порядок электрику, она и порекомендовала,— сделал глоток, зажевал долькой лимона и кивнул на бутылку: — Может, всё-таки примешь?
— Боюсь. Штрафы очень большие.
— Ладно. Сам никогда не настаиваю и не люблю, когда это делают другие.
— Что-то смотрю на тебя — не похож ты на простого электрика.
— Да я и не электрик. С таким же успехом и печником могу назваться.
Камин не желаешь?
— Ставить некуда.
— Может, знакомые богатые имеются? А вообще-то я радиотехник.
Кончил военное училище.
— Выправка и сейчас чувствуется.
— Молодость в шинели, и юность перетянута ремнём. Это на всю жизнь. Вальс, например, умею танцевать. Но армейская субординация оказалась не по характеру. Демобилизовался. Погорячился, наверное, сейчас бы уже пенсию получал. Работал в конструкторском на военном заводе. И вроде успешно, гордились, что с Байконуром связаны. С деньгами тоже проблем не было. Существовало дурацкое мнение, что советские инженеры за сто двадцать рублей штаны протирают. Инженеры разные были. Я не протирал. В половине городских кабаков охранную сигнализацию установил. Благодаря сигнализации любые деликатесы имел по госцене. Когда магазинные полки опустели, садились с напарником в машину и ехали по окрестным деревням. Я с паяльником телевизионные внутренности врачую, а у него руки-крюки, зато язык медовый, бегает по дворам, великого мастера рекламирует. Домой возвращаемся с полным багажником сельхозпродуктов — и мясо, и сало, и мёд, и сметана.
Замечательный напарник был. Сам я о цене договариваться не умею, а он настоящий коммерсант. В иных деревнях, стучалось, и о ночлеге договорится с горячими вдовушками. Вроде и лысенький, и пухленький, а уговаривать умел. Доярки — кровь с молоком! Но это для него вроде хобби. Первым делом самолёты, а девушки потом.
Заказчика нутром чувствовал, с кого сколько потребовать, чтобы не напугать и не продешевить. Другого такого напарника не попадалось. Мне его и теперь не хватает. Но когда началась перестройка и оборонка с грамотными специалистами стала выпускать кастрюли и перестала платить зарплату, он уехал на Землю обетованную. Чем он там промышляет — понятия не имею, но, полагаю, не бедствует, иначе бы вернулся. А мне уезжать некуда. Но проблема в том, что меня без моего участия переселили в другую страну. На закате советской власти, благодаря урокам напарника и с помощью моего паяльника, я оброс блатом, как волк шерстью: что надо — достать, где требуется — утрясти. Даже в милиции свои люди были. Если впадать в подробности, не одна бутылка потребуется. Но грянул Рынок — и все мои связи, которые годами создавал, рассыпались на глазах. Само понятие «блат» исчезло из человеческих отношений. Плати деньгу и забирай что хочешь — так проще и, может быть, честнее. Но в понятии «достать по блату» была всё-таки своя романтика. И так совпало, что электроника перешла на другой уровень. «Нужные люди» перестали ремонтировать отечественные телевизоры и покупают корейские.
А мне куда податься? Не в челночники же? С детства внушили, что спекуляция — презренное занятие. Сначала стеснялся после работы на космос печки класть. Спрашивал себя: где же, Володя, твоя профессиональная гордость? Совсем опустился! А потом как-то сложил камин, посмотрел на него и залюбовался: красавец! Не стыдиться, а радоваться надо, что руки выросли из нужного места. Выпил и понял, что всю жизнь занимался не своим делом. Пыжился, ломал голову над дурацкими схемами, гнался за престижем, а настоящего удовольствия не получал. А теперь получаю. Самое главное, что когда протрезвел, остался при этом же мнении.
— Так мы с тобой коллеги. Я тоже всю жизнь шабашничаю.
— Не совсем. Ты — всю жизнь, а я только после сорока. Ты счастливчик.
Не знал, что и ответить о своём счастье, да и Володя, по всей видимости, не очень сожалел о временах работы на космос. Бутылка у него опустела, но оставался трезвым. Собираясь домой, опустил бутылку в пакет, туда же высыпал окурки.
— Не стоит оставлять следы преступления. На улице в урну брошу.
А насчёт камина имей в виду.
— Обязательно, если в подсобники возьмёшь.
— Быстро научу. Уверен, что у тебя получится.
Понравился мужик. О помаде на окурке спрашивать не стал: зачем ставить человека в неловкое положение?

***

Тулуп намекал, что без нужды афишировать их дружеские отношения нежелательно, хотя мог бы и не предупреждать — сам понимал. Да и не было никаких близких отношений. Столько лет не виделись, прожили разные жизни, интересы разные — и поговорить-то не о чем.
Удивился, когда сразу после майских праздников Тулуп заглянул к нему в каптёрку и позвал к себе в кабинет.
— У меня две новости: одна — плохая, другая — хорошая.
— Начинай с плохой.
— Я тоже так думаю: хорошее оставим на десерт. Объявился твой компаньон по рыбалке.
— Профессор, чо ли? Так это хорошая новость. Я с удовольствием слетаю.
— Не торопись, пока что его ассистент. И знаешь по какому вопросу? — Тулуп явно манежил, отодвигал неприятную новость.— Требует, чтобы ты возвратил пилу, которую он оставил до новой рыбалки.
— Так и сказал?
— Не он, а его доверенное лицо, которое прилетело к нам в командировку и завтра улетает. Так он её точно подарил тебе, или я что-то путаю?
— Подарил при свидетелях, в любви клялся. Вот тебе и любовь до гроба. Правда, на следующий день был мрачный и молчаливый.
Наверное, переживал, что сильно расчувствовался. Надо будет Генке позвонить, обрадовать, что его предсказания сбылись.
— А пила стоящая?
— Отличная пила!
— В принципе, ты можешь сказать, что у тебя её украли.
— Да пусть подавится. Просто хотелось бы ему в глаза посмотреть.
— С этим проблема. Командировку в Москву тебе не выпишут. А если бы даже и прорвался к нему, твой презрительный взгляд его бы не испепелил.
— Пожалуй, ты прав,— другие слова наполняли его, кипели внутри, но выхода не находили.
— Прав без вариантов, а в морду дать вроде как и не за что. Ты на колёсах?
— На автобусе приехал.
— Повезло. В таком состоянии за руль лучше не садиться. Сейчас дам тебе машину, возвратишь подарок в гостиницу — и снова сюда.
Съездил в гараж, вынул пилу из футляра, полюбовался на прощание.
Мелькнула шальная мыслишка: не испортить ли красавицу? — но тут же отогнал её: инструмент не виноват. Да и рука не поднялась бы.
Доверенное лицо оказалось откормленной заспанной ряшкой.
Передавать какие-то претензии не стал, просто сказал, что очень благодарен Василию и век не забудет его доброты. Лицо пообещало обязательно передать.
Про хорошую новость, оставленную на десерт, вспомнил на обратном пути, но ничего серьёзного от неё не ждал. Когда вошёл вкабинет, увидел, что спиной к нему сидит белокурая дама с сигаретой.
Повернулся уйти, но Тулуп призывно махнул рукой. Посетительница встала, и он увидел Юлию. Она подбежала к нему и, закинув руки на плечи, повисла на шее, прижимаясь всем телом. Когда опустила ноги на пол, отступила на пару шагов. Отдышалась.
— Ни х.. себе сюрприз,— и тут же закрыла рот ладошкой.— Ой, мальчики, я что-то не то сказала. Извините. Сорвалось. Привыкла в Германии материться по-русски. А тебя, Овчинников, убить мало, мог бы и предупредить. Чуть инфаркт не трахнул.
— Хотел устроить настоящий сюрприз.
— Считай, что получилось. Экспериментатор. Спрячься под стол, иначе снова материться начну. А Никола у нас почти не изменился, только поседел. Никола, ты почему молчишь?
— В себя прийти не могу. Столько лет не виделись.
— Много. Только давай без арифметики, а то выяснится, что я древняя старуха.
— Да ты ещё…— начал Тулуп.
— Давай без твоих комплиментов. Я их за долгую жизнь столько наслушалась. Беседы о математике у тебя интереснее. Представляешь, Никола, на его лекциях у студенток оргазмы случались.
— И это говорит серьёзный представитель солидной зарубежной компании! Ты знаешь, зачем она прилетела?
— По Родине затосковала.
— Может быть. Но фирма послала её прозондировать почву по случаю смены нашего непредсказуемого губернатора. Она у нас не только переводчица, но и серьёзный аналитик.
— Не преувеличивай. В лучшем случае — дипломат, как и подобает красивой женщине.
— Наш бывший губернатор в женской красоте не разбирался. Ты видела его фаворитку?
— Страшненькая, но каждый день меняла шубы.
— А он доверил авантюристке экономику огромного края.
— Сами выбирали.
— Лично я голосовал против. Выбрала его определённая группа олигархов. Они его поставили, и он широким жестом отдал край на разграбление. Кстати, характерный случай. Оказался я в одном застолье с директором нашей оперетки. И тот, для поддержания разговора и чтобы собственный статус приподнять, рассказал, как сидел он в высокой приёмной, рядом с ним нервничали три директора завода, так вот губернатор первым пригласил его, а потом уже производственников. Заявил с гордостью и уважением к хозяину. Когда я подсказал, что правильнее было бы приглашать в другом порядке, он сначала не понял, а потом обиделся. Опереточный губернатор, но с огромной харизмой.
— И ты служил ему верой и правдой.
— Насчёт веры промолчу, а правдой стараюсь служить всегда и везде.
А как тебе наше новое начальство?
— Давай не будем торопиться, да и Николе, мне кажется, это совсем не интересно.
— Почему же? Он у нас тоже карьеру сделал. Сорок восьмой заместитель губернатора. Это мне в ближайшее время могут сказать, что обойдутся без моих услуг, а без него обойтись трудно, он у нас непотопляемый. Помнишь, как сопляками наперегонки плыли?
— Помню, ты меня обогнал, а я чуть не утонул.
— Так выплыл всё-таки. Говорю — непотопляемый.
— Овчинников, не заводись. Ты вроде не в проруби плаваешь.
— Пока не в проруби, а завтра — не знаю. Вон шеф у Николы при смене позапрошлого губернатора так перепугался, что в реанимацию на скорой увезли. В этой конторе для повышенной пенсии надо отработать определённый срок, как на вредном производстве, а у мужика несколько месяцев не хватало…
— Да какое мне дело до этого несчастного? Я выпить хочу. Поехали ко мне в гостиницу? Посидим, молодость вспомним.
Тулуп поднял руки:
— Я пас. У меня совещание и вечером серьёзная встреча. А ты, Никола, езжай. Не пить же ей в одиночку? Петровича я предупрежу. Машину дать?
— На такси доберёмся.
Когда проезжали мимо гастронома, он попросил остановиться, но Юлия велела ехать дальше.
— Если ты о выпивке беспокоишься, то у меня в номере всё есть.
Овчинников к тебе до сих пор ревнует.
— Какие мы с ним соперники?
— Давние.
Она открыла холодильник, забитый бутылками от литровых до шкаликов.
— Вот видишь, на любой вкус. А о закуске я с вечера позаботилась.
Ты не против, если я приму душ? Только не подумай, что соблазняю.
Просто в офисе жарко было и здесь тоже. Отопление не отключили.
Россия экономить не приучена. Немцы такую расточительность не позволяют. Я быстренько.
Вернулась в коротком лёгком халате. Голову не мочила, и причёска осталась нетронутой. Волосами гордилась ещё девчонкой, и они не потеряли пышности.
— Если ты до сих пор не налил, придётся этим заняться мне.
— Неудобно чужим распоряжаться. Ты — хозяйка, я — гость.
— Но бутылку-то откроешь? Это мужская обязанность. Не стесняйся.
Она пила коньяк и быстро захмелела.
— Не пугайся. Я в таком состоянии могу долго держаться — тринкен-дама.
— Это как понять?
— «Тринкен» по-немецки — «пить», значит, я — выпивающая дама, но это не значит, что я алкоголичка, контроля над собой никогда не теряю. Скажи честно: я сильно постарела?
Шторы были задёрнуты, в номере полумрак, но и в хорошо освещённом кабинете Тулупа она выглядела намного моложе своих сорока семи. Чувствовалось, что следит за собой и, в отличие от деревенских баб, не изработалась.
— Что молчишь? Боишься обидеть?
— На выпускном вечере ты была немного стройнее.
— Молодец, выкрутился! У меня ещё и ножки хороши, и попка упругая, а вот грудь на выпускном была, пожалуй, привлекательнее, тренажёры не во всём помогают. А пластику делать боюсь. Не то я говорю…
— Говори о чём хочешь, если накипело. Может, легче станет.
— Жизнь прошла, и не могу ответить ни себе, ни другим, на что её потратила. Детей не родила, а ведь хотела. И знаешь от кого? От Овчинникова. Девочку, такую же красивую, как я, и мальчика, такого же умного, как он. Овчинников очень умный, гордилась им. И добрый, всё мне прощал. Первый мужчина у меня был в Одессе, когда к дядюшке на каникулы ездила. Красавец, любимец публики, на гитаре играл и Окуджаву пел. Я его капитаном Грэем звала, а он уверял, что я красивее Анастасии Вертинской, но я и без него это знала. Идём по набережной — все бабы оглядываются. А мне, дурочке, лестно.
Капитан голову от любви потерял, а я — от любопытства. Не он меня соблазнил, а я его. Когда узнал про беременность, расписаться уговаривал. Не потому, что дядя Эдик избил его, а потому, что любил до безумия. А мне замуж не хотелось. Сделала аборт. Убедила дядюшку, чтобы матери ничего не говорил. А куда ему деваться? Виноватым себя считал, хотя и не был виноват. Всю жизнь подарками задабривал.
Помнишь, какие платья у меня были?
— Вся деревня тобой любовалась.
— И мне это очень нравилось. О капитане у дядюшки не спрашивала, и он боялся напоминать. Как будто его и не существовало — красивого капитана. Теперь мне кажется, что их вообще не было — ни мужей, ни любовников. Да и не любила я никого. Это они теряли головы, осыпали цветами, восторгами. Мне было приятно, и я уступала. Потом страсти прогорали, я переставала быть для них женщиной несбыточной мечты. Я это чувствовала. Особо примитивные начинали ревновать к бывшим мужчинам, и, чтобы спастись от их истерик, я уходила сама, но чаще всего к этому моменту созревал новый воздыхатель. Видишь, какая расчётливая. Последнее время часто вспоминаю смерть твоего отца и продавщицы Ольги. Теперь мне кажется, что это было самоубийство.
— Папка? Самоубийца? Ерунду городишь. У него двое детей оставалось, Верка совсем школьницей была.
— Не он, а Ольга. Мужик на такое не способен.
— Ольге-то с чего? Молодая, красивая, дом — полная чаша…
— Да при чём здесь деревенская полная чаша? Во всём виновата красота. У меня она лёгкая, легкомысленная, можно сказать, а у неё трагичная. Потому и поняла безысходность раньше меня. Не знаю, каким был уголовник, в которого она влюбилась, но подозреваю, что крах случился ещё до того, как его посадили. Сбежала в деревню.
Надеялась отогреться, а в деревне ещё холодней, чем в городе. Оттого и появился твой отец. Назло обманутым надеждам.
— Всё ты напридумывала.
Никому не говорил, держал слово, данное Ольге, а здесь не выдержал, выпил для храбрости рюмку и рассказал, что она была его первой женщиной.
— А ты знаешь, я не удивлена. Это нисколько не противоречит моей версии. Отчаяние загнало её на топчан грязного деревенского мужика, а потом, чтобы полностью прочувствовать глубину падения, она совратила его сына.
— А с чего ты взяла, что отец грязный? — обиделся он.
— Извини, не грязный, разумеется, это для образности. Не исключаю, что в ту трагическую ночь Ольга призналась твоему отцу, что совратила тебя.
— Ну наплела.
— Мужикам этого не понять. Но она любила своего уголовника.
А я не любила никого, потому и живу до сих пор. Ни-ко-го. Даже тебя.
— Я-то с какого боку?! Ты Тулупа в ухажёрах держала.
— Держала. Он отличник был, а ты второгодник. Его держала, а тебя хотела. Но вы были сопляками, а я — женщиной. Или ты хочешь сказать, что не был в меня влюблён?
— Так в тебя вся деревня была влюблена.
— Что ты заладил про всю деревню? Все меня не волновали, а ты волновал. Помнишь, как я тебя поцеловала на выпускном вечере?
— Ещё бы. Впилась губами ни с того ни с сего, а потом оттолкнула и убежала к Тулупу.
— Дурак! Ничего не понял. Я надеялась, что ты сгребёшь меня своими лапищами и унесёшь на сеновал.
— Ага, сгребёшь такую. Издевалась надо мной постоянно. Я и дотронуться до тебя боялся.
— Говорю же — дурак,— и расплакалась, потом пересела к нему на колени, обвила шею, руки у неё были гибкими, как щупальца, а губы мягкими, но требовательными. Оторвавшись, чтобы вздохнуть, прошептала: — А теперь неси на сеновал.
Лежала и плакала.
— Обещала не соблазнять, а не удержалась. Извини.
— Да ладно.
— Спасибо, что понял. Если бы ты оттолкнул меня, не знаю, что бы с собой сделала. Теперь вызываю такси и отправляю домой, к жене.
Она у тебя не ревнивая?
— Да повода не было.
— Не ожидала.
Ехал и рассуждал сам с собой. Надо же такое придумать. Несчастная баба, надо же так жизнь исковеркать. С Галкой такого случиться не могло. И в постели Галка ласковее.

***

Умный Тулуп, не дожидаясь, когда новая власть приведёт на его место своего человека, нашёл должность в банковской системе.
— А мне тоже увольняться?
— Не суетись, до сорок первого зама подковёрные толчки не докатятся.
— Ты вроде говорил, что я сорок восьмой зам.
— Принимай как повышение. Карьерный рост. А если серьёзно, извини, что сорвал с места.
— Ничего страшного, место для себя всегда найду, выплыву. Буду потом внукам хвастаться, что в губернаторских замах служил. Только неуютно мне здесь, слишком холуйская работа, буду что-нибудь попроще подыскивать.
— Она здесь и на моём уровне холуйская.
Уходить следом за Тулупом не стал. Надеялся прокантоваться до весны, но объявился электрик Володя и предложил взяться за отделку большого коттеджа. Совмещать не получалось, работа была дневная, и он согласился. Коли заноза попала — чего терпеть и ждать, когда воспалится? Петрович прочитал заявление и сильно удивился:
— Чего испугался? Пока я здесь, не тронут тебя. Работай спокойно, в тепле, и зарплата регулярная. По собственному желанию от нас никто не увольняется.
— Уже пообещал.
— Вот за это и уважаю тебя, что обещаниями не разбрасываешься.
Коли не сложится, возвращайся, с удовольствием возьму. Если самого на пенсию не отправят.
Сложилось, и очень удачно. У Володи была умно подобранная бригада. Маленькая, но дружная, каждый был мастер в своём деле, и доказывать своё превосходство никому не приходило в голову, поэтому работалось легко, даже весело.
Успевшие наворовать вкладывали деньги в недвижимость. Новые коттеджи брали город в кольцо. Не просто особняки — настоящие замки. Едва заканчивали один объект, переходили на другой. Работы хватало, но главное, что перестал быть обслугой напыщенных начальников, которые сами не знают чего хотят. Когда нет нужды оглядываться, работается намного легче. Наступили размеренные ровные дни, но ухабы появились там, где не ждал.
Всю жизнь был спокоен за Анютку — нарадоваться не мог. Самостоятельная девчонка росла, не капризная. Когда в семье было туго с деньгами, ничего лишнего не требовала. И училась хорошо, в свой универ без блата поступила. Это он был второгодник, а Галка без троек школу закончила. В мать пошла. А характером — в деда.
Самолюбивая, властная. Особенно стало заметно, когда появился Витёк. Выбор дочери ни он, ни Галка особо не одобряли. Парень видный, но какие нормальные родители хотят иметь в зятьях бандита?
Правда, выяснилось это не сразу. Когда спохватились, дело к свадьбе шло. Смирились, а если бы и возражать начали, она всё равно бы поступила по-своему. Тем более что хлопнуть дверью и уйти она могла, ничем не рискуя: у Витька ´ была своя квартира, оставшаяся от дедушки. Понадеялись, что Анютка с её характером сможет образумить молодого мужа, направить на верную дорогу. В какое-то время им стало казаться, что у дочери получается. И сама Анютка уверовала, что сделала его ручным.
После рождения сына Витёк заявил, что они с пацанами открыли своё серьёзное дело — и больше никакого криминала. Но пока Анютка ходила беременной, его хватало, чтобы нянчиться с женой, а когда жена стала нянчиться с маленьким Николкой, терпение у парня кончилось. Аукнулись все бывшие унижения. Загулял — то ли с друзьями, то ли нашлась покладистая утешительница, не задающая лишних вопросов. Ночевать всё-таки приходил. Потом осмелел, начал пропадать на день-другой, объяснял поступлением или отправкой груза, который надо проконтролировать. Догадывалась, какие там ценные грузы, но на прямой разговор не решалась. Вышла после декретного отпуска на работу. Видимо, тяжко было сидеть в четырёх стенах, гадая, придёт муж или нет. Да и по работе соскучилась. Честолюбивая, боялась, что привыкнут обходиться без неё.
В тот день попросила забрать ребёнка на ночь. Сказала, что надо явиться на службу очень рано. Ничего толком не объяснила, а они и не стали допытываться — рады были поиграть с внуком лишний раз.
Пошли за ним вдвоём. Из подъезда Никола вынес его на руках, а на улице мальчишка захотел самостоятельности, попросился на землю.
Пробежал метров пять, запнулся и захныкал, пришлось брать на закорки. На горбу деда повеселел и отказался слезать даже в лифте.
Дома потребовал любимую машинку. Галка порылась в сумке, но Анютка забыла её положить. Никола стал искать, чем бы заменить игрушку, под руки попалась коробка с блёснами. Высыпал их перед внуком на пол и сам уселся рядом. Малыш дотронулся до «мыша», но испуганно отдёрнул руку, а блестящие игрушки его заинтересовали, да и самому было что вспомнить, почти за каждой тянулась своя история.
Уже в городе нашёл возле дома утюг, снял с него корпус из нержавейки, соорудил простенький пресс и наштамповал десяток «байкалок». Несколько лет пролежали, опробовать довелось только в «командировке» с профессором. Взял в руки большую блесну, сделанную из серебряной ложки ещё в деревне. Поехали с отцом в ближнюю избушку, вышел перед сном на берег. Щука взялась чуть ли не пудовая, сопротивлялась, не хотела сдаваться, сама норовила стащить рыбака в воду. Испугался, что перекусит поводок и уйдёт.
Крикнул отцу, тот прибежал с «тозкой», выстрелил. Щука ослабла.
Когда вывел на песок, оказалось, что пуля пробила голову и попала в блесну. Отец хвастался метким выстрелом, а он переживал, что блесна покорёжена. Сам отец спиннинг в руки не брал, считал баловством, но, узнав пропавшую у матери ложку, его не продал.
От воспоминаний отвлёк телефон. Звонил Володя, сказал, что договорился встретиться с заказчиком и утром надо ехать закупать материалы. Пока болтал с ним, Галка заглянула в комнату, увидела внука с блесной в руках и закричала:
— Дед, ты что творишь?
— А что такое? — не понял он.
— Оставил ребёнка со своим богатством. А если он в рот потащит?
— Он что, дурак? Смотри, с каким интересом рассматривает. Мужик растёт. Через десяток лет на Ангару его повезу. Рыбачить научу.
— Размечтался. Там уже гнилое море будет, и никакой тебе рыбалки.
— Щука-то всяко-разно останется. Помнишь, какое заливное из неё делала?
— А ты — строганину из таймешатины.
— Не трави душу. Давай укладывай внука, а потом по рюмке выпьем.
— Тебе же завтра за руль садиться.
— Пара рюмок не помешает. Нахлынуло.
Николка услышал, что его собираются укладывать, стал просить, чтобы дед покачал его на ноге. Пришлось садиться на стул и качать.
— А тяжёленький уже. Тебе не кажется, что он на меня похож?
— Не знаю, в таком возрасте я тебя не видела, а фотографий не осталось.
— Откуда им взяться, если в деревне не было ни одного фотоаппарата?
— Ладно, уговорил. Сейчас Николку уложу, выпьем и сами пораньше ляжем,— подошла, прижалась к нему, тёплая, уютная.
Ему захотелось сказать ей что-нибудь нежное, но ударил истеричный звонок. Он вышел в коридор. Кто-то, не переставая звонить, колотил в дверь ногами и дёргал за ручку. На пороге стояла Анютка, бледная, в распахнутом плаще.
— Папка, Витька ´ убивают!
— Где?
— В нашем сквере.
Кое-как засунув ноги в ботинки, в рубашке и домашнем трико выскочил на площадку с молотком в руках — первое, что попалось под руку. Лифт успели угнать. Побежал по лестнице. Увидел, что Анютка увязалась за ним, крикнул:
— Дура, иди к ребёнку! — и, пробежав пролёт, добавил: — Скорую вызывай.
Сквер начинался сразу за крайним подъездом. Они и не думали скрываться. Напали прямо на тропе. Витёк в белой куртке корчился на земле, а три мужика охаживали его бейсбольными битами. Ясно было, что это не случайная шпана, а очередная разборка братвы.
Если бы он догадался подкрасться молча, тогда бы двое как минимум не увернулись бы от его молотка, а он сдуру заорал. Но разве их напугаешь криком? И всё-таки успел увидеть, как один из братков падает после его удара. Потом в глазах потемнело, и он куда-то надолго провалился. Может, и не очень надолго, но показалось, что вся жизнь прокрутилась в памяти: отец на турнике, Ольга без одежды, мать с вязанием, Галка в мокром платье, Михал Иваныч, профессор, стреляющий по чайкам…
Когда очнулся, рядом с ним лежал только Витёк. Братки сбежали.
Он тронул лежащего за плечо и то ли прохрипел, то ли подумал пригрозить:
— Если бросишь Анютку с внуком — убью.
Голова кружилась, и его вырвало. Мимо проходил мужик.
— Помоги,— еле выдавил он.
Мужик оглянулся и прибавил ходу.
Встал сначала на четвереньки, потом кое-как распрямился. Но не устоял и снова потерял сознание. Очнулся от запаха нашатыря. Приехала скорая. Анютка помогала довести Витька ´ до машины.
— У вас сотрясение мозга.
— Ерунда, откуда мозгам взяться?
Встал и, шатаясь, направился к подъезду. Надо было успокоить Галку.

Я — северянин. Я ценю тепло,
Я различаю — где добро, где зло.
Мне нужен мир, где всюду есть дома,
Где белым снегом вымыта зима.

Мне нужен клён с опавшею листвой
И крыша над моею головой.
Я — северянин, зимний человек,
Я каждый день ищу себе ночлег.
1964

Опубликовано в Енисей №2, 2020

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то приобретите премиум-подписку.

Кузнечихин Сергей

Родился в посёлке Космынино под Костромой. После окончания химфака Калининского политехнического института уехал в Свирск, потом перебрался в Красноярск. За 20 лет работы инженером-наладчиком изъездил Сибирь от Урала до Дальнего Востока, от Тувы до Чукотки. Печатался в журналах «Предлог», «Коростель», «Арион», «Дальний Восток», «Литературная учёба», «Сибирские огни», «День и ночь», «Огни Кузбасса», в альманахе «День поэзии 1986», в коллективных сборниках. Автор книг стихов «Жёсткий вагон» (1979), «Соседи» (1984), «Поиски брода» (1991), «Похмелье» (1996), «Ненужные стихи» (2002), «Местное время» (2006), «Дополнительное время» (2010), «С точностью до шага» (2012), «Уходящее время» (2016). Выпустил книги прозы «Аварийная ситуация» (Москва, «Советский писатель», 1990), «Омулёвая бочка» (Красноярск, 1994), «Где наша не пропадала» (Красноярск, 2005), «Забавный народ» (Красноярск, 2007), «Бич-рыба» (Москва, «Эксмо», 2014). Член Союза российских писателей.

Регистрация

Сбросить пароль