Михаил Тарковский. БОДАЙБО И СТОЛЕТИЕ РЕВОЛЮЦИИ

1.

В 1977 году мне посчастливилось работать в экспедиции Центрального научно-исследовательского геологоразведочного института в Бодайбинском районе Иркутской области. В тут пору я был столичным юношей, ещё только бредившим Сибирью, первая встреча с которой произошла в 1974-м: после девятого класса я работал в противочумной экспедиции на юго-западе Тувы. В тех же краях увидел я впервые и батюшку-Енисея, с которым спустя годы и связал свою жизнь. После Тувы, произведшей сильнейшее впечатление, я попросил свою тётку, тётю Нину, вхожую в геологический мир, отправить меня куда-нибудь в Восточную Сибирь. Этим местом оказались окрестности посёлка Кропоткин. Уже не помню точно, как назывался ключ, на котором стоял наш лагерёк, он был по правую руку от тракта, верстах, возможно, в десяти от Кропоткина, а может, и больше. Помню, что напротив нас по диагонали был виден голец Цибульского. Мы обследовали окрестности этого ключа, а потом предстояло снять лагерь и отправиться на Хомолхо, отработать голец Высочайший. Каково же было моё разочарование, когда наша начальница решила не перевозить лагерь, а просто ездить на Хомолхо каждый день на нашем «шестьдесят шестом».

Так мы и сделали. Моя работа была бить молотком кварцевые жилы и собирать в мешочки образцы породы с вкраплениями золота. Помню, что вкраплений этих было на удивление много, и я даже взял несколько образцов для нашего институтского геологического музея — в благодарность начальнику практики, отпустившему меня в Сибирь.

Сам Высочайший меня разочаровал несоответствием своего вида и названия. Речка Хомолхо мне понравилась: до сих пор перед глазами лиственничник на её берегу, в котором так хорошо было бы стоять табором. До сих пор помню Высочайший — траншею и шурфы, пробитые кем-то до нас. Всё на самом верху, на плоскотине…

Пожалуй, сильнейшим и наиболее драгоценным из впечатлений о том лете был образ трудовой Сибири, который я вынес из наших будней в окрестностях Кропоткина и в самом Бодайбо, где мы какое-то время жили на геологической подбазе. Трудовой этот народный геологический дух, который я хватил только краем, за короткое время оказал на меня сильнейшее воздействие и окончательно наставил на сибирскую судьбу. В ту пору я был студентом, и моё возвращение Бодайбо и столетие революции в город, лекции в тёплых помещениях — всё это казалось чем-то постыдным по сравнению с жизнью бодайбинских работяг: больше всего на свете мне хотелось остаться где-нибудь здесь и уйти в осень, в зиму. Довершил дело один дед в иркутском аэропорту.

Сухой, бледно какой-то синий, с несусветными руками — его кисти с распухшими суставами так и застыли полуковшами. «Видать, промывальщик»,— подумал я. А он всё что-то говорил сидящему рядом пареньку, о том, как искать, видимо, золото, причём таким языком, такими словами, что какие-нибудь «падуны» и «проходнушки» выглядели бы детским лепетом. Жалею, что ничего не запомнил, кроме самого духа рассказа: дед не рассказывал, он проповедовал, громко и страстно. Не глядя на слушателей, он передавал свой опыт, свои представления, и что-то трагическое было в этой его тщетности и в яром проповедническом посыле. От этой картины у меня осталось впечатление прикосновения к заповеднейшей тайне.

Судьба моя после Бодайбо уже шла прямиком в Сибирь, и вот нынче, будучи на литературном фестивале «Золотой Витязь» в Иркутске, я подумал: ведь сорок лет прошло с моего Бодайбо! Не пора ли отдать долг месту?

В таких случаях два взгляда: что обязательно надо отдавать долги дорогим местам — и что, наоборот, ни в коем случае не следует пытаться повторить прошлое, что всё будет не так, только разочаруешься. Что это, мол, как попытка встретиться спустя жизнь с первой возлюбленной. В общем — ни к чему. Будучи приверженцем первого подхода, я решил лететь. По моей просьбе руководитель управления культуры Иркутска связался с главой Бодайбо Евгением Юрьевичем Юмашевым, и я полетел.

Видимость была не очень, и я так и не понял, пересекли ли мы северный кут Байкала или нет. Но вот самолёт снизился, и открылись горы с редкой тайгой и их особенно выразительные меловые верхи. Самолёт делал «коробочку» над Витимом, и невообразимо хороши были сопчатые нагромождения, редкие кедрачи, ельники и лиственничники по склонам. По прилёте первым делом я сходил на берег Витима, как раз возле треста «Лензолото», у которого появился новый застеклённый фасад. Витим в торосах, горы. Храм на берегу, где приложился к мощам Иннокентия Иркутского и Варлаама Чикойского — читинского подвижника.

Вообще, город с первого взгляда почти не изменился: несмотря на золотоносность района — никакого намёка на достаток, ухоженность, как, к примеру, в нефтяных районах западной Сибири, в каком-нибудь Сургуте. И самолёт, на котором я летел, был точно тот же верный Ан-24, что и сорок лет назад, тогда как Красноярский Север давно уже летает на АТР-ах.

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Опубликовано в Енисей №1, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Тарковский Михаил

Русский поэт и писатель, около 30 лет живущий в селе Бахта Туруханского района Красноярского края. Родился в 1958 году в Москве. После окончания пединститута имени Ленина (отделение «География-биология») уехал в Туруханский район, где работал сначала полевым зоологом, а позже охотником. Автор рассказов, повестей и очерков о жизни таёжных охотников и рыбаков, жителей Енисея. Лауреат ряда литературных премий: журналов «Наш современник», «Роман-газета», Соколова-Микитова, Шишкова, «Ясная Поляна» имени Л. Н. Толстого и других. Член Союза писателей России.

Регистрация

Сбросить пароль