Евгений Кузьмин. ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АРХИЛОХЕ

Я стал строками книг. М. Волошин

1. СМЕРТЬ

Бесконечно тёмные переулки. Но ещё не ночь. Я отчётливо осознаю, день не ушёл целиком, но сумрачная погода, морось и подавленность создают особый зрительный эффект. Влажные улицы, – вода с грязью скользит, ползёт по булыжникам мостовой. Воздух вяло плачет. Напряжённо серые обшарпанные старые дома. Острые шпили вонзаются в низкое сумрачное небо. Я в своей реальности пробираюсь сквозь данную мрачную иллюзию, невероятно торопясь и спотыкаясь, – скорей бы уже всё увидеть, уйти и забыть. Страшный опыт лучше бесконечного ожидания опыта. Рутинная сосредоточенность не даёт поскользнуться на гладких булыжниках. Лишь раз споткнулся о брошенную корзину с яблоками. Никто и не заметил… А вот и цель, – замызганное строение века восемнадцатого, облупившаяся дверь, а на ней бронзовые львы с кольцами. Я пытаюсь открыть дверь, но металлический лев оскалился и прорычал: «Чтоб тебя разнесло! Попадёшь под стекло! Попадёшь под стекло!». Я испугался, скорее от неожиданности, но почему-то не осмелился удивиться, – неприятное чувство в животе, щемит сердце, но внезапно дверь открывается и высунувшееся серое лицо с мешками под глазами встречает меня словами: «Ну наконец! Сколько можно тебя ждать!». Ах, как я был с ним согласен! Скорей бы уже катастрофа, гибель… что-нибудь!

Я просачиваюсь внутрь и скоро оказываюсь в комнате, вид которой не предвещает ничего хорошего. Облезлая штукатурка, старая потрепанная дверь. Запах дома престарелых или антикварной лавки. Ещё что-то сладковатое, немного липкое, чрезвычайно неприятное. И люди-тени шуршат одеждами и языками так, что сложно разобрать что-то, кроме весящей в воздухе скорби. Но, обвыкшись, я научился воспринимать сигналы, все эти вздохи, приглушённый плач, равнодушие. Кто-то тихо всхлипывает в углу. Некоторые явились, чтобы их заметили и теперь выпячивают свои бессмысленные тела, лишние здесь и сейчас. Где-то даже слышится смешок, прикрывающийся напускным соболезнованием. А вот бойко, экзальтированно декларирует молодой голос: «Я верю, она воскреснет!». Я быстро начинаю ощущать, как торжественность и трагичность момента просачивается во все поры. Хочется отбиться, бежать, рассмеяться… но я бы, конечно, не смог этого сделать, даже если бы и попытался.

Мятущееся по углам внимание не сразу обратилось к главному, к, так сказать, «виновнику торжества». В самом деле, зачем я здесь? Я этого не понимал. И никаких идей о причинах моего здесь появления. Между тем, я, стараясь не толкаться грубо, просочился сквозь толпу к центру. Там на возвышении (я не разглядел из чего и как оно сделано, меня это тогда, очевидно, не особо занимало) стоит красный гроб. С трудом преодолевая жалость и отвращение, я заглядываю в него, почему-то в глубине души веря, что там лежит древнеегипетская мумия… Но нет. Там пылится толстая и печальная книга. Полуистлевшая, измученная долгим и непростым существованием. Однако же, впрочем, как живая. Думаю, и в таком потрёпанном виде она была бы вполне способна многому научить, прояснить какие-то важные вещи. На корешке сбоку я пытаюсь прочесть название, но мне это не удаётся. Слишком уж неудачно её расположение в гробу. А я подумал: «Было ли при жизни её положение удачнее?». И оборачиваюсь, и невпопад говорю случайному человеку: «У неё остались какие-то родственники, дети?». Ответом мне изумлённое лицо. Я же догадываюсь, – пугает не кажущаяся абсурдность вопроса, ведь вовсе и нет здесь никакой абсурдности. Удивляет личное участие в судьбе покойной.

2. ПОЛЕ БИТВЫ – ХОЛОДИЛЬНИК

Пробуждение наступило не сразу. Выходной. Само осознание возможности вольной жизни мгновенно развращает. И даже отчасти проснувшись, я долго держал тело в кровати, не решаясь на возвращение души в бренную оболочку. Всё не осмеливался подняться, сбросить дрему, – я охранял сознание от реальности, опасаясь забыть столь отчётливый и ясный сон, глубоко запавший мне в душу. Каждое событие, какое удалось припомнить, было представлено бодрствующему разуму в чёткой хронологической последовательности.

Лишь завершив эту утреннюю процедуру, зарядку для пробуждения, я обратил внимание на звуки возни, доносившиеся из кухни, – удивительно, ведь я живу один! Крыса? Птица? Тот самый Raven? Я быстро встал, оделся и осторожно двинулся на звук, – кухня! Это как раз по пути. Я опасливо выглянул в дверной проём… Источник шума – крошечный человечек, ростом около тридцати сантиметров, облачённый в простыню… хитон?! Древний грек?! Что этот коротышка о себе возомнил?! Какая наглость! Пусть историки решают, кто здесь древний грек.

Между тем, странное существо, упёршись ногами в пол, покраснев, пыталось открыть холодильник. Человекам ещё никогда, пожалуй, не давались открытия с таким большим трудом. Мне же казалось, что с подобными габаритами задача не столь уж и сложна… но почему-то не получалось. Лошадиных сил у человечка не хватало. Сама ситуация была глубоко противоестественна, следовало бы задуматься о преимуществе интеллектуального познания над эмпирическим. Но «явленье муз не терпит суеты». Непосредственные реакции опережали разум. «Лепрекон! – возникло внезапное и крайне сильное предположение. – Замаскированный лепрекон!». Да на таком можно неплохо заработать! А в голове уже красовались заманчивые суммы и даруемые ими всевозможные приятности. И как кстати! Я уже давно и безуспешно пытался решить финансовые проблемы, не отягощая себя трудами. И не то, чтобы я верил своим глазам… Нет. Просто другого шанса у меня не было. В конце концов, философские спекуляции – это чепуха, главное – умение решительно действовать.

Я бросился сквозь дверной проём и, не побоявшись инфекций, носителем которых вполне могло быть маленькое существо, крепко схватил человечка двумя руками, а тот, вздрогнув от неожиданности, скорчил одновременно испуганную и брезгливую гримасу, и быстро проговорил очевидную банальность: «Да что ж это такое?! Отпустите меня, пожалуйста!». Удивившись словесному отпору в столь сомнительных обстоятельствах, я ослабил хватку, а человечек, извернувшись, забился в угол.

– Ни стыда, ни совести, ни гостеприимства, ни заботливого понимания по отношению. А я маленький, – пробормотал он.

– Ты лепрекон? – спросил или даже настаивал я, в мозгу уже ответив сам себе за него. Однако, ситуацию следовало сразу прояснить, проговорить, не откладывая сложные вопросы на потом. Впрочем, на честность, порядочность человечка, который вознамерился красть из моего холодильника продукты, – пусть его бы там ждало полное разочарование, – рассчитывать не приходится.

– Что это вообще такое?! – замешкавшись, внезапно удивился человечек. Я же в уме предусмотрительно предположил: «Врёт, вражина».

– Только, пожалуйста, не лги. Впрочем, ладно, может, ты и не осознаёшь себя лепреконом… Но ведь это не значит, что ты им не являешься? Кровь – не водица. Если уж родился лепреконом, то зачем же стыдиться своего происхождения?

– Боги! Никакого сострадания. И никакого гостеприимства. А ведь я не ел больше двух тысяч лет! Да, и в холодильнике холодно… Я мог простудиться…

– Ты не выглядишь старым. А потом… Ты не вырос совсем… И кражу невозможно оправдать. Почему бы тебе не сходить на биржу труда или в какое-то учреждение, занимающееся пособиями, вместо того, чтобы шарить по чужим холодильникам?

Но человечек собрался, взял себя в руки, галантно приблизился. Он указал на стул, многозначительно взглянул на меня и начал свой рассказ.

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Опубликовано в Южное сияние №4, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Кузьмин Евгений

Родился в 1972 году в Одессе. Окончил исторический факультет Одесского государственного университета. С 1997 года проживает в Иерусалиме. C 2005 года работает в музее «Яд ва-Шем». С 2010 года доктор философии. Диссертация защищалась в Иерусалимском университете. В "Нашей улице" публикуется с №150 (5) май 2012.

Регистрация

Сбросить пароль