Рустем Вахитов. “МНЕ СРАЗУ НЕ ПОНРАВИЛСЯ БАЗАРОВ…”

1
Недавно я перечитал роман Ивана Сергеевича Тургенева «Отцы и дети».
Естественно, в первый раз, как и все, я читал его еще в школе, лет в 16–17. Как теперь обнаружил, многого я тогда просто не понял и понять не мог. Так, Павел Петрович Кирсанов рассуждает о преимуществах русской крестьянской общины и о ее связи с русским национальным духом, а Базаров возражает ему и советует собеседнику поговорить с Николаем Петровичем о поведении реальных крестьян, мол, тот расскажет ему немало малоприятного. Перед нами, естественно, спор западника и славянофила (впрочем, Базаров при слове «западник» сказал бы, что это – ненужное «ученое» слово, ну он и материалистом назвать себя отказывался, а сам при этом проповедовал чистый вульгарный материализм строго по Бюхнеру). Конечно, мне в отрочестве были неизвестны все споры о том, что такое русская община – естественное порождение «русского духа» или идеализируемый романтиками конструкт, созданный фискальной политикой государства.
Но все же интуитивно кое-что из этого романа я для себя вынес уже тогда. Во всяком случае, впечатление свое от главных персонажей я отчетливо помню.
Мне сразу не очень понравился Базаров, хотя сила его убеждения, воля и решительность не могли не импонировать. В школе нам объясняли, что Базаров – это образ передового, прогрессивного интеллигента, который любит народ, думает о нем, понимает его, а братья Кирсановы и особенно дядя Аркадия – Павел Петрович – реакционеры, помещики, угнетатели… Но эти штампы, восходящие, как я потом узнал, к статье Писарева, как-то плохо вязались с самими фигурами главных героев. Базаров вроде бы «положительный персонаж», «борец за прогресс», но с самого начала подан как-то иронически: нельзя не заметить параллель между ним и слугой «новых правил» Петром с напомаженными и прилизанными волосами, который приехал с Николаем Петровичем встречать барчука и который тоже, видимо, из протеста, свойственного новому поколению, не целует барчуку руку.
Претензии Базарова на то, что он понимает народ лучше, чем Павел Петрович, высмеиваются Тургеневым в эпизоде, где мужик в разговоре с Базаровым изображает из себя дурачка, а потом, обращаясь к другому мужику, снисходительно отзывается о барской бестолковости. А главное, Базаров ведь на самом деле к народу питает лишь глубокое презрение. Он совершенно открыто говорит Аркадию про то, что ему дела нет до будущего счастья мужика в белой избе, когда из него, Базарова, будет «лопух расти», он даже этого счастливого мужика уже сейчас ненавидит.
Базаров мучается от злости на весь мир и лютой тоски, он крайне властолюбив и всех, кто не хочет ему подчиниться, ненавидит. Он равнодушен к своим трогательно любящим родителям, да и влюбившись, не устает себя корить и бранить за то, что оказался способен на теплое человеческое чувство…
К нему начинаешь по-человечески относиться только к концу романа, когда он заболевает и умирает…
И этого холодного, мрачного, озлобленного («самоломанного», как он сам себя характеризует) типа нам представляли как положительный персонаж! Да его даже ницшеанцем язык не повернется назвать. Ницше хоть искусство и красоту любил (Ницше, между прочим, читал Тургенева, образ Базарова его впечатлил, и немецкий философ поставил себе цель преодолеть типаж нигилиста – типаж, по его мнению, декадентский, вырожденческий.).
Русские нигилисты не смогли остаться на высоте эгоизма и цинизма своего предтечи и толковали все же о просвещении народа, при этом противореча себе и отвергая высокое классическое искусство и культуру. Я еще в отрочестве никак не мог понять: как это можно совместить? В чем будет состоять просвещение народа, если проклясть и сжечь творения Рафаэля?
Лягушек, что ли, учить его резать?
Особенно неуютно мне было читать циничные разглагольствования Базарова, потому что у нас тогда уже появлялись свои Базаровы. Они, правда, все больше упирали не на медицину и Бюхнера, а на экономику и Айн Рэнд.
Они кричали, что социализм – это моральное извращение, что социальная помощь есть разбазаривание средств, а плановая экономика кормит бездельников. Любимым их тезисом был тезис о том, что рынок все расставит по местам, что невидимая рука рынка заполнит прилавки товарами и приведет к невообразимому прогрессу.
Подобно своему предтече из романа Тургенева, они проклинали все русское как отсталое и никуда не годное и с гордостью признавали превосходство всего западного. Религию они считали пустым обманом, а классическое искусство – тягомотиной, которой могут наслаждаться лишь полоумные старички и старушки. Им также была отвратительна сама идея блага народа и борьбы за него. Во главе угла у них стояла экономическая успешность – и даже не страны, а узкого слоя «инициативных, настоящих, умных людей», то есть их самих. Когда я видел кривую ухмылку рыжего пропагандиста приватизации, когда слышал его подчеркнуто циничные высказывания о том, что ему плевать на страдания обездоленных пенсионеров, у меня в памяти обязательно всплывал образ Базарова.
Правда, я, как и многие тогда, испытывал, пожалуй, некоторые буржуазно- либеральные иллюзии до 1992–1993 годов, когда воочию убедился, что их «эффективный рынок» приводит к обнищанию честного большинства и обогащению жуликов, а их «демократия» кончается расстрелом парламента и закрытием оппозиционных газет.
И вот тогда я вдруг понял, что всей душой стою не на стороне базаровых – разрушителей и нигилистов, а на стороне кирсановых – охранителей, сторонников национальной традиции, людей, любящих культуру и свой народ, Рафаэля, Пушкина, людей, для которых природа, бытие – не мастерская, а храм, а человек – восторженный почитатель высших красоты, истины и добра, а не «лягушка о двух ногах».
И чуть позднее я вдруг понял еще, что вся история русской культуры (возможно, и мировой, но на такие масштабные абстракции я уж не замахиваюсь) есть история борьбы базаровых и кирсановых и чередование поколений кирсановых и базаровых.

2
Современная теория поколений, созданная американцами Вильямом Штраусом и Нилом Хоувом, определяет поколение как людей, родившихся в промежутке в 20 лет и объединенных общим воспитанием, а значит – общими ценностями и моделями поведения.
Активная жизнь поколения, когда его представители главенствуют во всех сферах социальной деятельности, также занимает 20–30 лет. Каждое поколение в фазу своей активности застает какую-либо масштабную общественную проблему, которую оно призвано решить, но ему не всегда это удается.
Поколение Павла Петровича Кирсанова, которое Тургенев называет «поколением 40-х», – это на самом деле поколение Пушкина, Лермонтова, славянофилов и первых, романически настроенных западников. Время действия романа – 1859 год. Павлу Петровичу уже далеко за сорок. Иначе говоря, он родился в нулевых – десятых годах XIX века, его формирование как личности пришлось примерно на ту же эпоху, что и у Пушкина (родился в 1799 году), Хомякова (родился в 1804 году), Веневитинова (родился в 1805 году), Лермонтова (родился в 1814 году). Это поколение, увлекавшееся идеями английского и немецкого романтизма, Шеллингом и Гегелем, высоко ставившее искусство, рассуждавшее о «народном духе», печалившееся об участи крепостных крестьян. Оно пыталось изменить Россию, но было настроено, скорее, на медленные эволюционные изменения, чем на революцию (вспомним либеральный монархизм Пушкина). Они выпускали газеты, журналы, укрепляли университетскую систему России, стремились улучшить жизнь крестьян. На излете лет те из них, кто дожили, многое сделали для подготовки крестьянской реформы (вспомним, что в ее разработке участвовали старшие славянофилы). В то же время Базаров, Аркадий и персонажи помельче, вроде злой пародии на Базарова – пошляка Ситникова, по логике Тургенева должны были бы называться поколением 50-х. Но это неправильно: в 50-е они еще ничего из себя не представляли, они только вышли из подросткового возраста и вступили во взрослую жизнь. Это поколение шестидесятников XIX века: Чернышевского (который родился в 1828 году, а так как Базарову в 1859-м – чуть больше двадцати, то он почти ровесник Чернышевского), Добролюбова, с которого, собственно, и списан образ Базарова (а Добролюбов был старше Чернышевского всего на восемь лет), Писарева (который открыто признавал, что Базаров – обобщенный образ поколения «шестидесятников» XIX века, к которому принадлежал и сам критик, родившийся в 1840-м).
Это бунтари, радикальные демократы, пытавшиеся устроить в России революцию, «ходившие в народ», критиковавшие самодержавие, официальную церковь, противопоставлявшие науку искусству. Трагическое поколение, натуры цельные, часто героические, но, как правило, грубые и односторонние, если оставить в стороне нескольких гениев.
Любопытно заметить, что на смену базаровым снова шли … кирсановы.
Тургенев, как известно, убил своего героя (не было ли это предчувствием трагической судьбы всего его поколения и парадигмы нигилизма как таковой?). Но если бы он позволил дожить ему до старости, то Базарову пришлось бы самолично увидеть, как интерес к физиологии и Бюхнеру у молодежи убывает, зато растет интерес к поэзии французских символистов и Шопенгауэру. Постаревшие базаровы вынуждены были бы до хрипоты спорить с представителями зарождавшегося Серебряного века – новыми романтиками- символистами, влюбленными в природу, в мистические переживания, в религиозную философию (правда, уже с налетом «религиозного материализма», что позволяет говорить о некоем синтезе предыдущих позиций). Собственно, и марксисты старшей генерации тоже были своеобразными романтиками, только революционного толка, и у Базарова вряд ли вызвал бы одобрение тот факт, что Владимир Ленин (который был только на три года старше Брюсова) даром что восхищался Рахметовым, но при этом любил музыку Бетховена, природу и стихи Пушкина.
Переход от материализма и марксизма к идеализму и религии целой плеяды русских философов – Булгакова, Бердяева, Струве (последний, кстати, – одногодок и даже знакомец Ленина), как к нему ни относись, очень показателен.
Лишь потом у нас появляется «катедер- марксизм», как назвал его Михаил Лифшиц или марксизм вульгаризированный, крикливо- бунтарский, противопоставляющий себя культуре как «буржуазному феномену». Его адептами были люди молодые по отношению к поколению Струве и Ленина.
То есть представители того же поколения, из которого вышли ничевоки, футуристы, теоретики Пролеткульта и общества «Долой стыд!». Это были уже новые базаровы – духовные внуки нигилистов XIX века, которые шли на смену «кирсановым Серебряного века» (и в этом смысле революция была не только политическим и экономическим переворотом, она представляла собой приход к власти другого поколения). Именно против этих новых базаровых, вульгарных марксистов 20х, в 30-е и 40-е годы будут биться Лифшиц, Лукач и их «течение», опираясь не на кого-нибудь, а на Ленина как на адепта классического искусства и классической традиции.
Победа Лифшица, победа народности искусства над классовостью искусства, победа сталинского национального поворота над троцкистским космополитизмом – это и победа новых кирсановых над базаровыми, молодежи традиционалистских 30-х над молодежью авангардистских 20-х.
Победа, увы, недолговечная. Их торжество длилось до начала 50-х, а потом появились новые базаровы – шестидесятники, дети «оттепели», диссиденты. Много бед натворить они не успели, потому что кирсановы – люди, родившиеся в 10-х, 20-х и 30-х, поддержавшие сталинский национальный поворот, возвращение к классической культуре и национальной традиции, а затем прошедшие вой ну, увидевшие воочию лицемерие и жестокость Запада, не особо верили в сладкие голоса, певшие оттуда про демократию и права человека. Они оттеснили на время «бунтарей», «подморозили» Советский Союз. Но «шестидесятники» затаились, в совершенстве овладели искусством приспосабливаться и мимикрировать, и, когда старое поколение стало слабеть, а на сцену стало выходить совсем еще молодое новое поколение бунтарей, выросших в сытости и безопасности, мое поколение, они взяли реванш.
Этим реваншем была перестройка.

3
Я уже сказал, что мое поколение в большинстве своем – это поколение базаровых. Мои сверстники были ярыми сторонниками перестройки.
Они выходили на митинги к обкомам с требованием гражданских свобод.
Они защищали Белый дом в 1991-м.
Они ратовали за либеральные реформы в экономике в 1992-м. Но в каждом поколении есть свои антиподы, «несвоевременные люди» (по меткому выражению Ницше). Похоже, что я принадлежу к их числу. Мне всегда были ближе и роднее кирсановы. И ими – советскими кирсановыми были в 90-е КПРФ и Народно- патриотический союз России, защитники Белого дома, сторонники левопатриотической оппозиции, объединившей в своих рядах всех, кто любил свою Родину и не принимал проамериканский «новый порядок»: от романтика марксизма Виктора Анпилова до монархиста и консерватора митрополита Иоанна (Снычева), печатавшегося тогда в «Советской России».
В те времена, когда власть имущие кричали, что патриотизм – последнее прибежище негодяев, что Россия – ненужная страна, что было бы хорошо, если бы Америка нас оккупировала как Японию после Второй мировой, но, мол, кому мы нужны – мы стояли на улицах под палками ОМОНА, мы писали статьи в газеты, которые запрещала власть, мы зачитывались стихами Николая Рубцова и Юрия Кузнецова, книгами Сергея Кара-Мурзы и Вадима Кожинова, по капле вытравляя из себя яд «Экономиксов» и солженицыновских пасквилей, написанных псевдославянофильским новоязом. И мы почти победили в 1996-м, когда разваливающийся на части, заспиртованный монстр обманом и фальсификациями водрузился вновь на кресле президента, мы почти победили в 1999-м, когда парламент чуть не запустил процедуру импичмента и уголовного преследования разрушителя СССР, палача Верховного Совета, Ельцина. Однако нашу победу у нас украли. Как украли у нас лозунги. Как украли у нас, извините за выражение, «электорат». Базаровы 90-х поняли, что наступает эпоха кирсановых, и что прямое, циничное, откровенное восхваление Запада и неолиберализма уже не пройдет. И они предложили народу «говорящую голову», красиво и округло толкующую про злой Запад и возрождающуюся Россию, про патриотизм и народность. И народ поверил и – на долгие десятилетия погрузился в тяжелый идеологически-наркотический сон.
Кажется, сейчас начинается пробуждение – тяжелое с головными болями, с укорами совести, с самобичеванием и озлоблением. После пенсионной реформы, после повышений налогов и цен люди увидели цену словесам, стали раздраженно ворчать, выходить на демонстрации, голосовать не так, как предполагала власть. И это только начало.
В романе Тургенева дуэль Кирсанова и Базарова была не закончена, а отложена. Дуэль между базаровыми и кирсановыми 90-х была тоже отложена. Возможно, она продолжится уже скоро. Время идет. Подрастает поколение новых базаровых, которые на Ютуб-каналах под флагом борьбы с коррупцией снова выбрасывают обветшавшие лозунги 90-х.

Опубликовано в Бельские просторы №11, 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

Вахитов Рустем

Рустем Ринатович Вахитов родился 16 октября 1970 года в Уфе. Окончил БашГУ. Кандидат философских наук, преподаватель кафедры философии БГУ. Публиковался в газетах «Вечерняя Уфа», «Советская Башкирия», «Истоки», «Советская Россия»; в журналах «Юность», «Арион», «Бельские просторы» и др. Автор нескольких книг публицистической прозы. Заместитель главного редактора журнала Башкирского отделения Российского философского общества «Философская мысль», руководитель междисциплинарного «Евразийского семинара» и Уфимского религиозно-философского общества им. А.Ф. Лосева. Член Союза писателей России и Союза писателей Башкортостана.

Регистрация

Сбросить пароль