Мустай Карим. ВНУТРЕННЕЕ ВРЕМЯ. Продолжение

Продолжение. Начало в № 10, 2019

Перевод с башкирского Ильгиза Каримова

31 декабря
Последний день года. В нем я потерял брата. Остался без Кирея Мэргена, Абдуллы Ахметшина. Часто терял душевное спокойствие, мало работал, мало писал.
Но и для утешения есть немалое. Рауза на ногах, дети здоровы, и старшие и младшие внимательны к нам. Тимербулату исполнилось десять. Если еще 8–9 лет проживу, увижу его твердо стоящим на ногах. В этом году я за свою литературную службу получил высокую награду, но радости не ощутил. Событие пришлось на тяжелые дни смерти брата и друга. Почти закончил «Помилование». Пришло сообщение, что выдвинут кандидатом в депутаты в Верховный Совет РСФСР. Год выпал непростой.
1985 год, 5 января. Малеевка
Пятый день нового года. Вчера весь день, словно эхо на разгулявшийся буран, ныло сердце. Позвонил Раузе и немного успокоился. Сегодня проснулся с мыслью о ней. Мысли согрелись, на душе просветлело. За сорок шесть лет она ни словом, ни поступком ничего не сделала мне во вред, наоборот, оберегала меня, если обо мне какие-то сплетни доносили, самой сплетнице доставалось: «Своего мужа охраняй, о моем муже тебе заботы нет!» Об этом недавно сама сказала. Бывало, и ругались, но ни разу в ней не разочаровался. Сегодня проснулся с мыслью о ней.
Душа сразу стала полной. Как приеду, надо найти письма, написанные ей с фронта.
6 января. Малеевка
Сегодня буран усилился. Какой-то тревожный буран. В этот буран расстреляли Любомира Зуха. Его в сентябре 1942 года расстреляли, а сегодня во второй раз – уже навсегда. Героя с такой тяжкой судьбой у меня, кажется, не было. Можно было за три минуты до расстрела прислать помилование и тихо-мирно завершить историю. Но зачем тогда все прежние усилия? В жизни-то его не помиловали.
Только я помиловал его – ради жизни. Сама жизнь не помиловала.
7 января. Малеевка
Завтракать не ходил. Врач велел поменьше двигаться. Еду мне принес Владимир Санги. Смотрел в окно, как он идет. Белая медвежья шуба, белая шапка, на ногах унты. В вытянутых руках несет товарищу еду. Прежде с Санги близко не общались. В последние дни часто сидим, разговариваем. Дитя природы. Дельный, основательный человек. Умелый охотник. На днях угощал мясом кабана. С Южного Сахалина. По национальности нивх. Пишет по-русски. Хороший прозаик.
10 января. Малеевка
Сегодня дописал основную часть «Помилования». Привел Марию Терезу к могиле Любомира Зуха. Так мы и расстались. Сердце так и ноет. И вообще, эта вещь душу мне потерзала. Следующее произведение надо бы написать повеселей. Дальнейшие события будут изложены в эпилоге. Все пытались спасти Зуха, я и сам пытался. Не получилось. «Закон вой ны», «военное правосудие» оказались сильней нас всех.

* * *
Назидания Тимербулату: Говори спасибо уступившему дорогу, иначе подумают, что ты гордец или глупец.
Отдавай двумя руками, бери одной рукой. У тебя всегда будет все вдоволь и душа будет праздновать.
Говорят: «Москва слезам не верит». А ты, мой друг, верь людским слезам, ибо ты не Москва. Если хочешь, чтобы тебя помнили, ты сам других не забывай. Если тебя забудут, не обижайся на других, они так поступают не от дурного характера или от плохой памяти. Ты сам, значит, перестал напоминать о себе делом, словом, поведением. Мое желание: растить Тимербулата не ловчей птицей – у нас на это нет данных, – а певчей птицей. О, как трудно этим певчим!
18 января. Малеевка
Дописал последнюю страницу «Помилования». Сначала почувствовал странную легкость. Сейчас вечер. На душе то ли тоска, то ли пустота. Со своими несчастными героями простился навсегда. Как их примут люди? Не отпихнет ли их башкирская литература от себя прочь?
7 февраля
С Аллой Докучаевой делали мое интервью для «Вечерней Уфы». Несколько раз звонил ей, вносил поправки. Алла по телефону подольстила мне: «Вы работаете как Лев Толстой, преданно литературе». После этой шутливой фразы я серьезно подумал вот о чем: изменив литературе однажды, потом у нее прощения не попросишь. Она тебе не женщина.
31 мая. Москва
Лежу в больнице на Открытом шоссе. Прошло уже 20 дней. Живу будто вне реальности. Этот дом – дом без улыбок. Важные персоны – обитатели этой больницы друг с другом не здороваются, на приветствие отвечают только кивком головы.
Единственный светлый человек – мой лечащий врач Татьяна Петровна. Какие-то мрачные сестры вокруг суетятся, бегают. Санитарок совсем нет. Палату убирают редко. Столовая на этаже. Там работает унылая буфетчица- официантка. Заходя туда, себя чувствуешь как в доме престарелых. Чайных ложек на всех не хватает, со стола посуду убираем сами и относим на стол для грязной посуды. Это Центральная клиническая больница 4-го управления Минздрава РСФСР (вроде Кремлевки РСФСР). Часто у процедурных кабинетов останавливают окриком: «Подождите!»
Одной я сказал: «Почему вы нервничаете? Болеете, что ли? Почему капризничаете?» Сразу стала вежливой. Аппаратура тут хорошая. Люди – хуже. Аппаратура такая чуткая, отзывчивая, а люди при ней черствые. Редко есть и хорошие. Из таких – сестра Наталья Павловна, которая дает электросон, и этажная сестра – Татьяна. Персонал в целом тут чувствуют так, что больные для них, а не они для больных.
В этом отношении исключение составляют высокопоставленные люди или приближенные очень высокопоставленных. (Самих очень высокопоставленных тут не бывает.) К примеру, руководящая работница канцелярии Верховного Совета занимает палату «люкс» с ванной. Я человек неприхотливый. Меня устраивает и моя палата, и все остальное… Не устраивает обстановка унылости. Принял меня травматолог, осмотрел ноги. Они болели. Он ни разу на меня не взглянул. Как же врачу не смотреть больному в глаза? В глазах же у него вся боль, вся надежда.
Атмосфера чинопочитания применительно к больным – вот что огорчает меня.
4 июня. Больница
Холодный, неуютный день. После обеда из Уфы позвонила Рауза. Только раздался звонок, почувствовал (удивительно!): это весть о смерти, только чьей? Она сообщила о смерти Кайсына. Эта весть не была неожиданной. Поначалу только сердце сжалось. Теперь горе начинает давить, все тяжелей и тяжелей… На похороны поехать не смогу. Когда сказал врачу, тот резко отрезал. Ярослав Смеляков в одном из своих стихотворений нас четверых – Кайсына, Расула, Давида и меня – назвал четырьмя колесами «поэтической телеги», четырьмя подковами скакуна.
Сломалась ось, одно колесо укатилось в сторону, слетело одно копыто. Остались мы втроем. С врачом, что не надо ехать на похороны, согласиться-то я согласился, но потом, может, буду каяться. При жизни я к Кайсыну был внимателен, хоть в этом-то не буду каяться. На улице – ветер, тучи. В сердце – горе.
20 октября
Мне исполнилось 66 лет. Одна сторона сказанного тогда цыганкой в Горьком – 66–99 – наступила. Хотя раны, болезни, пожалуй, жизни не добавили, все же прожил немало. Однако длины ее не ощущаю. Жизнь – словно туго смотанный клубок – в горсти уместится.

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Опубликовано в Бельские просторы №11, 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Мустай Карим

(1919—2005) Башкирский советский поэт, писатель и драматург. Герой Социалистического Труда (1979). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1982). Народный поэт Башкирской АССР (1963). Лауреат Ленинской (1984) и Государственной премий СССР (1972). Член ВКП(б) с 1944 года.

Регистрация

Сбросить пароль