Янис Грантс. ПРОПАН-БУТАН 

(18+. Произведение содержит откровенные описания сексуальных действий – ред. Lit-Web)

Сбивчивый рассказ о трёх братьях

Старший

(24 года, вчера изменил жене и узнал, что у младшего брата в голове обнаружили что-то типа мячика для пинг-понга)

Пакет молока. Бутылка молока. Два яблока. Банан. И — ничего больше. Ни ломтика колбасы. Ни обкусанной котлеты. Он захлопнул дверцу холодильника. «В этом доме кто‑нибудь покупает продукты?» — зычно сказал куда‑то в кухонный потолок. Живот наползал на трусы, как болотная черепаха на беззаботную лягушку. Трусы были легкомысленны‑ми — в ромашку. «Никто не покупает никаких продуктов», — сказал тихо, похлопав панцирь болотной черепахи. Панцирь оказался фикцией и пошёл волной, как потревоженное желе. «Жирный», — сказал он. Опять громко, опять — кухонному потолку. Но жирным он не был. Не то чтобы был. Высокий, с выдающихся размеров черепом. Так что брюхо, казалось, не выпирает, а подчёркивает его галльскую фигуру.
Тут я хотел написать «варварскую фигуру».
Затем исправил на «фигуру викинга». Затем — на «рыцарскую». Затем — на «гладиаторскую».
Затем — на «фигуру раба с южных плантаций». Затем зачеркнул в очередной раз и вывел «галльскую фигуру», слабо понимая, что это может значить. Но я хочу, чтобы представлялся этакий человек‑гора, без видимых пропорций культуриста, без упоительного бицепса, слегка дряхлый, но не растраченный до безвозвратности.
«Я здесь», — сказала она. Сидела за столом, под часами, наблюдала всё это время за ним.
Время было — восемь утра. Она постукивала розовыми кончиками ногтей по стакану с молоком. «Не заметил тебя», — сказал без удивления и перевёл взгляд с её растрёпанных волос на столешницу. «Всюду — одно молоко.
Всюду этот неживой вкус, эта мертвечина. Я его не пью. Я хочу тарелку с мясом — нежным, отварным. На косточке», — сказал он и посмотрел на часы. Время было по‑прежнему — во‑ семь. «Как знаешь», — равнодушно ответила она и поднялась. Ушла в какие‑то затемнённые углы квартиры. Исчезла из поля зрения.
Тут у него зачесалось в паху. И он вспомнил. Вспомнил, что забыл. Вспомнил, что за‑ был, что — младший. Младший! Ну ещё бы! Сто лет ничего не происходило. Сто лет ничего‑ не‑происходящего — настораживает. Того и гляди, грянет гром среди ясного неба. И грянула измена («Это не измена, это любовь-любовь-любовь», — ушаманивал себя), а вместе с ней — младший. Сто лет никто не болел даже лёгкой формой гриппа, хотя вокруг рушились города и падали межзвёздные корабли. Менялась экспозиция: он как‑то быстро вскарабкался по карьерной лестнице, почти выплатил ипотеку, завёл французского бульдога (не завёл, а завели, конечно же — вместе с женой завели); линолеум уступил место сучковатому (сам выбирал рисунок, любил его) ламинату. Нырок повесился. «Трактор» слетел с первых строчек чемпионата на последние. У Бубы встала было печень от пьянства и тоски, но что‑то не срослось, и печень (в компании с Бубой) выкарабкалась. Нырок, Буба — это так, клички школьных товарищей и даже друзей, менее удачливых, чем он. Встречались, да, вместе отмечали дни рождения.
Дружба тускнела с годами, но никто из троих не бил тревогу. Всех всё устраивало. Нырок, Буба — этих можно выбрасывать из головы: больше они здесь не появятся.
Итак, всё менялось — только с ним (с ними — с семьёй в самом волнующем — кровном — значении этого слова — не только жена, но и отец, мама, братья) ничего не про‑ исходило. А сто лет без катастроф и борьбы за выживание — дурной знак. И вот грянуло: любовь-любовь-любовь и — младший. Но ведь двенадцатилетние дети не умирают, не прав‑ да ли? Они попросту не умеют этого делать.
А раз так, то младший непременно выкарабкается и когда‑нибудь отметит вековой юбилей — счастливый, окружённый правнуками и воздушными шарами. И вообще — все будут счастливы — и сейчас, и потом. Да, всё обойдётся, непременно обойдётся.
По внутренностям поползла какая‑то те‑ плота. Что‑то сродни желанию стать имен‑ но тем человеком, каким и задумывался при рождении. Что‑то сродни неизбывной жалости к себе и надежде на… На что? На любовь. Надежда любви. Неужели это всё может свершиться, как тогда, с женой? Или по‑ другому? Конечно, по‑другому. Но — как?
Он раздвинул кухонные занавески (тоже — в ромашку) и посмотрел на двор. Сорокалетние лиственницы. Суетливые вороны со своим июньским приплодом. И этот завшивленный тип в песочнице. Бездомный. Всегда торчит здесь летом, на виду у всех. Днём и ночью. А на зиму — исчезает. Где же он прячется в лютые холода? Неважно.
Опять зачесалось в паху. Он ещё раз от‑ крыл дверцу. Пакет молока. Бутылка молока. Два яблока. Банан. И — ничего больше.
Ни ломтика колбасы. Ни обкусанной котлеты.
Взял банан. Очистил. Откусил. «Ешь на здоровье, брюхо не коровье, когда‑нибудь да лопнет», — почти пропел под нос бабушкину присказку. Взял телефон и набрал среднего — днём они собирались в больницу к младшему: надо было согласовать время.

Средний

(19 лет, живёт у девушки, внешне — полная противоположность старшего: сухой и светлоглазый)

«Кто убрал все магнитики с холодильника?» — она испепеляла его взглядом. «От них у меня рябило в глазах», — кротко ответил он. «Что тут происходит? Почему ты плюёшь на мои вкусы? Кто ты вообще такой?» — заполыхала. В эту минуту она просто ненавидела его за издевательство и вероломство. «Я человек упущенных возможностей», — объяснил он, изображая нашкодившего мальчишку и глядя в пол: «В три года никто не вложил мне в руки смычок и скрипку. В пять лет ни‑ кто не поставил меня на фигурные коньки.
Продолжить?» Он попытался изобразить ту‑ луп (хотя, может, он замахнулся на аксель или сальхов — пойди разберись в этом фигурном катании), но вышло неуклюже, да и экипировка спортсмена: жёлтые трусы в голубых облаках — и ничего больше — всё это вернуло её на волну хорошего настроения. «Валяй дальше», — приказала она. «В шесть лет никто не посадил меня за шахматную доску. В семь лет никто не купил мне мольберт и кисточку из беличьего хвоста. В десять лет никто не по‑ казал мне логарифмической линейки», — он поправил на переносице несуществующие очки. «Не может быть», — наигранно подхватила она. Он манерно свёл руки на яйцах, как принц Зигфрид из «Лебединого озера», и под‑ прыгнул, дёргая ногами: «В одиннадцать лет была последняя возможность попытать счастья в балете или хотя бы в ансамбле народного танца, а также записаться на тхэквондо или плавание. Момент безвозвратно упущен.
Наконец, в двенадцать никто и не подумал заняться со мной изучением английского». Он поклонился, будто всё ещё пребывал в об‑ разе принца. «Бедняжка», — окончательно от‑ таяла она: «Иди ко мне, я тебя утешу».
«Нет, нет, нет, нет-нет-нет-нет-нет», — затараторил он. «Нет и нет!» — выдвинул стул, за‑ брался на него и победоносно обвёл взглядом комнату: «Не хорони меня и не утешай, потому что (у него в руках оказалась воображаемая гитара, он будто бы забренчал, за‑ катил глаза, задёргал головой) в пятнадцать мне попался на глаза этот инструмент! И я сколотил свою первую группу «Пропан‑бутан»! А теперь мне девятнадцать, и я звезда ресторана «Пизанская башня»». Он спрыгнул с постамента, но гитару не выпустил, а высоко поднял и как бы перебирал струны вслепую, на вытянутых руках, где‑то под потолком.
«И девушки строят ему глазки», — она обняла парня со спины. «Строят!» — ответил он, пританцовывая. «И дамы вздыхают», — сказала она и тоже пошла в пляс. «Вздыхают!» — поч‑ ти пропел он. «И джентльмены заказывают песни», — она завертелась на месте. «Рюмка водки на столе — кусок», — он распростёр руки. «Тыыыыщааа», — подхватила она. «Шту‑ ууукааа», — продолжил он. «Косаааарь», — завыла она. «Русский репертуар — кусок», — он опять запрыгнул на стул. «Ииииюююууууу‑ шаааа», — подхватила она, исполняя вокруг него какие‑то индейские замахи и приседания. «Битлы — кусоооок», — не унимался он.
«Тыыыыщщщааа», — она придумала забраться к нему на стул, занесла ногу, подтолкнула его в бок. Он не ожидал, замахал крыльями, как пьяный лётчик, и рухнул на пол, а она упала на него. «И пусть я никогда не полечу в космос, зато у меня есть ты», — сказал он и обнял её со всей своей силой и всей своей нежностью.
Задолго до… Нет, не так. Я давно собирался с мыслями что‑то написать для велико‑ лепного журнала «Вещь» (очень уж хотелось в нём опубликоваться). Не было ни идеи, ни тем более заготовок или хотя бы набросков будущей прозы, зато было название. Вот оно.
«Пропан‑бутан». Когда‑то, ещё в детстве, меня совершенно очаровало это слово, склеенное из двух, разъезжающее по городу на боковинах огромных бочек. Горючая смесь, готовая в любой момент полыхнуть, взорваться и оставить после себя одну золу. Ладно, отвлёкся…
Она хотела просто отдышаться на его груди, полежать спокойно и пойти в универ на консультацию по педагогике, но почувствовала непреодолимое желание и шепнула ему на ухо: «Хочу тебя. Вот здесь. Вот сейчас».
Он был отменным любовником: всегда знал, что и как, до тонкостей изучил её предпочтения и следовал им. Она… привыкла к нему.
Правда, по‑прежнему не знала, её ли это человек, нужен ли он ей всенепременно и на‑ всегда или он — всего лишь этап бесконечной, как представлялось, молодости.
Сейчас они лежали на полу комнаты. Она запустила руку под голубые облака, взяла яйца у основания в кольцо пальцев и слегка укусила его в плечо. «Сделай мне больно», — прошептала с закрытыми глазами. Он высвободился и резко оказался наверху, перевернул на живот, свёл её кисти на лопатках, зажал их своей рукой, а второй — стянул с неё полоску трусов, и туда, где они только что были, посыпались хлёсткие и звонкие шлепки. Он еле сдерживался, чтоб не потерять контроль и не превратить игру в побоище. «Ещё! Силь‑ нее!» — вырвалось у неё, и он утопил педаль газа, и вот уже вспотел, будто был сталеваром у раскалённой печи, и остановился, и пере‑ вернул податливую девушку на спину (она лежала настолько разомлевшей, что, казалось, потеряла сознание, и только жаркое, прерывистое дыхание выдавало её). Ему пришлось подняться — он знал, где они лежат, и нашёл без труда: деревянные бельевые прищепки с железной хваткой. Взял две, вернулся, за‑ целовал и облизал её правый сосок, а затем сжал его, будто давил пальцами виноградину.
Ягода пустила бы сок, открыла бы кашицу мякоти, а сосок лишь слегка потерял в цвете, не‑ надолго стал бледно‑розовым. Девушка ойкнула, но, казалось, не от непереносимой боли, а от сказочного предвкушения. Он пристегнул прищепку к соску, а потом повторил всё это справа. По её телу побежала дрожь, больше — это была конвульсия, когда какие‑то части начинают жить и паясничать сами по себе, может, вопреки желанию своего обладателя.
Он стащил голубые облака, немного разогрел член, смазал его слюной, пристроил ноги возлюбленной себе на плечи (левая соскальзывала), нашёл нужное место и резким движением оказался внутри. А распластанную пятерню положил ей на лицо — грубо, закрывая доступ к воздуху, и стал вдавливать её голову в пол, и качаться — на разную глубину, переключая скорости. Она издала какой‑то первобытный гортанный клич, открыла глаза, через силу убрала с лица его ладонь и снова впала в забытьё. Он разрядился двумя‑тремя пощёчинами, высвободился из плена, забрызгал ей весь живот и выше — грудь, собрал вязкую жидкость, насколько смог, в ладонь, и, как тряпку, засунул девушке в рот. Она вяло двигала языком и всё не открывала глаза.
«Сладкая», — сказала через несколько минут. «Лучшая», — ответил он, уходя на кухню, чтобы утолить жажду: «Принести тебе воды?» Её охватила истома, она не ответила и подумала, что не пойдёт и на следующую консультацию — по современному русскому языку, перебралась на мягкую постель и раскинула руки‑ноги. «Морская звезда на выданье», — сказал он, вернувшись со стаканом воды, и добавил: «Подвинься». Он лёг рядом, на живот, обхватив её за талию, но она отвергла его нежность и сказала: «Где букет из сухих цветов, который всегда стоял рядом с телевизором?» Он перевернулся на спину:
«Букет? Какой букет? А, ты про этот веник. Я его выкинул. Он меня раздражал».
Она напала без предупреждения. По‑ кошачьи. С выпущенными когтями. Он быстро подмял её под себя, но на рёбрах всё же успела появиться пара царапин. Девушка какое‑то время пыталась выскользнуть из железных мужских объятий. Но вот смирилась и затихла.
Он отпустил её и опять лёг рядом.
«Я несчастна», — сказала она, шмыгая носом и почти успокоившись. «А кто теперь счастлив?» — отозвался парень. Он курил в постели, проносил сигарету, зажатую тонкими пальцами, над чёрной простынёй, к подлокотнику, на котором стояла пепельница. «Мне кажется, что все люди могут быть счастливы», — вздохнула она. «Поделись рецептом», — заинтересовался он. «Просто не надо отнимать у них этого самого счастья», — сказала она. Он не ответил. «Почему ты по‑ ставил пепельницу рядом со мной? Почему ты вообще здесь куришь?» Он не ответил. «По‑ чему ты не отвечаешь?» Он не ответил. Только затянулся. И выпуская ноздрями дым, сказал:
«Я вообще люблю секс вот за это. За послеоргазменную сигарету». Она встала, что‑то посмотрела в телефоне. Уставилась на него.
«Ты любишь секс за курение. Так? Секс вообще или секс со мной?» — спросила она, опять что‑то выискивая в телефоне. «Ооооо, — за‑ тянул он, — ну, о чём ты? Если уж на то пошло, то я вообще секс недолюбливаю. Зато я тебя люблю. Больше, чем…» Тут он задумался. «Семечки», — подсказала она. «Ооооо, я люблю не секс, а тебя. Этого что — недостаточно? Да, я не млею от возни. Мне нравится предчувствие.
Предвкушение. Прикосновения. Учащённое дыхание. Азарт. И сигарета — после. Ммм, особенно — сигарета. А этот пот, брызги, стоны, слюни — не очень», — сказал он.
Хлобысть! Она хотела заехать ему по щеке, но наступила на тапочки, слегка подвернула лодыжку и промахнулась. Удар пришёлся на плечо. От неожиданности он дёрнулся, пепел и горящий кончик «винстона» слетели ему на торс и в складки чёрной простыни. Парень завертелся, как шоколад в шампанском, и даже выпустил пару‑тройку пузырей. Через мгновение он уже судорожно выдувал‑выбивал из постели содержимое опрокинутой пепельницы. Встал. Дура ты, сказал совсем уж беззлобно и поковылял из комнаты, медленно нащупывая каждый шаг, словно из его живота торчала трубка, а в руках, как маятник, качался мочеприёмник.
«Мне иногда кажется, что ты — инопланетный монстр. И тебя забросили сюда в человеческом обличье, чтобы подготовить плацдарм для их вторжения», — выпалила она в спину.
Спина ничего не ответила и исчезла за по‑ воротом. «Я и вправду какая‑то дура», — неожиданно равнодушно сказала она и опять уставилась в телефон. Но тут же отшвырнула его на мятую чёрную постель, спряталась в руках и захлюпала: «Наплакаться вволю — вот какое счастье ты мне даришь, вот какую любовь. Все мои слова — как послание в бутылке, как записка, замурованная в зелёное стекло: прочитает кто‑то или нет — неизвестно. А ведь все мои слова адресованы тебе. Ты меня слышишь?» Но он не слышал. Он стоял под душем и напевал песенку, не помня ни исполнителя, ни названия, ни слов, ни мотива.
Телефон, оставленный на кухне, безуспешно звонил.

Старший

(это, сдаётся мне, сон)

Кто‑то тянул его за руку. Первым делом он увидел низкий потолок в трещинах, с которого, как сухие скрюченные листья, свисала побелка. Лампочка без абажура держалась на одной сопле и тускло светила. Было утро.
Его правую кисть держал двумя руками неизвестный маленький мальчик. «Вставай. Пойдём», — сказал он, когда их глаза встретились.
В окне, за спиной ребёнка, поблёскивала паутина в пол‑окна, идеального симметрично‑ го рисунка, как вологодское кружево. В сетях трепыхался мотылёк.
Спросонья и с похмелья (хоть и не помни‑ лось никакого пьянства) старший плохо соображал. Он спустил ноги с панцирной кровати (она скрипнула неуверенно), расчесал свободной рукой (другую удерживал мальчик) плечо (наверное, до крови; комары? какие ещё комары?) и зевнул. «Вставай. Пойдём», — повторил ребёнок. Он по‑прежнему дёргал мужчину за руку. «Воды бы. А лучше — минералки», — сказал старший и с надеждой посмотрел на мальчика. Тот был празднично одет: в джинсовые брючки на лямках, крас‑ ные кеды, а с футболки улыбался Карлсон, который живёт… «Вставай. Пойдём. Напьёшься ещё. Там ручей есть», — не отступал мальчик.
Тут до старшего дошло, что ребёнок в том приблизительно возрасте, когда уверенно ходят и даже бегают, и говорят уже не междометиями, а отдельными словами, но не умеют ещё склеивать их в целые предложения. Мальчик же делал это без особого труда, он был развит не по годам. И — голос. Почти мужской голос. Наверное — всё же подростковый, но после ломки. «Чудеса», — вслух по‑ думал старший и спросил: «Сколько тебе лет?
А как тебя зовут?»
«Брата родного не узнал? Вот так новости!» — без тени улыбки ответил гость, по‑ прежнему не отпуская руку и пытаясь утянуть старшего за дверь. «Брат? Родной?» Они выш‑ ли наружу. Оказывается, был не разгар утра, а только рассвет. Точного времени старший не знал (часы куда‑то исчезли с руки), но у каждого отрезка дня есть свои краски и звуки, которые трудно описать, но и ошибиться — не‑ возможно. Старший понял: это рассвет. И — запахи. У рассвета — только рассветные запахи.
Мальчик вёл его в лес, срезая путь — они шли не по тропинке, а через полынь, дикую мальву и мелкий кустарник. «Мы тут клещей не насобираем?» — поинтересовался мужчина с улыбкой. Он вспомнил про сухость во рту, хотел было сказать об этом вслух, но мальчик посмотрел на него зло, по‑взрослому — он не собирался отвлекаться на пустяки. Какое‑ то неприятное жжение в животе вызвал этот взгляд, а из‑под ног неожиданно вспорхнула серая птичка. Мужчина вздрогнул, остановился и оглянулся. Что это за мальчик? Почему он назвался братом? Где его родители? Куда он его ведёт? Зачем так рано? Он хотел восстать против воли ребёнка и возвратиться, но не смог проронить ни слова, а ноги не слушались его.
Путники вошли в лес, молодой осинник.
На сердце старшего стала разрастаться какая‑ то смутная тревога, даже — боязнь. Он начал прислушиваться к деревьям, принюхиваться к ветру, будто предчувствовал опасность.
«Стой!» — сказал мальчик и прикрыл губы указательным пальцем (молчи!) «Тсссс», — присел — и мужчина следом. Метрах в десяти от людей объявились лоси — большой и маленький. Большой отрывал кору с осины, обнажая жёлтые непомерные зубы, а маленький боязливо озирался. У зверей всё правильно, подумал старший, а мы с утра перепутали роли.
Через пять минут путь вглубь леса был опять свободен. Большой человек не знал, куда и зачем он должен идти. Но — шёл, час или два, пока перед путниками не открылась уютная земляничная поляна, чуть ли не идеальный круг. «Стой», — скомандовал мальчик, а сам приблизился к сооружению по цен‑ тру, высокой куче валежника, раскидал его и сказал: «Хочу летать между крышами. Вот как он». И показал на счастливого Карлсона у себя на груди. Старший увидел, что лежало под ветками. «Но ведь это мёртвая сова», — сказал он. «Именно», — обрадовался мальчик и покачал головой, будто ему никогда не приходилось иметь дел с такими несмышлёными людьми: «А ты хотел отрезать крылья у живой совы? Ей же будет больно!»
«Я не буду отрывать ей… Скажи, чего ты хочешь? Что всё это значит?» — старший не понимал происходящего, у него появились мысли о побеге, но он трусил. «Чудак‑чело‑ век», — мальчик по‑прежнему и не думал расставаться с хорошим расположением духа, но был каким‑то… неоспоримым: «Я хочу при‑ ладить крылья этой совы к своим рукам. Я хочу летать».
«Но так… не получится. Так… нельзя», — оправдывался старший, отступая. Он запнулся за что‑то пяткой и уже сидел на земле. Мальчик всё ещё улыбался. Он наклонился к само‑ му уху мужчины (никакого наклона не потребовалось: трёхлетний (да, приблизительно) и взрослый были теперь наравне), стиснул его плечо до боли и с железом в голосе произнёс, делая паузу после каждого слова: «Или — ты — прилепишь — мне — эти — чёртовы — крылья — или…» Вдруг проповедь закончилась. Маль‑ чик неожиданно выпрямился, отошёл метров на пять, взял сову, устроил её у себя на груди, как младенца, и торжественно продекламировал: «Песня!» Старшему казалось, что он сходит с ума. Или всё это уже произошло.
«Боже ж ты, мой боже, что я натворил: жену я зарезал, сам себя сгубил», — это была любимая песня бабушки, но откуда о ней уз‑ нал мальчик, который запел тонюсеньким го‑ лоском, фальшиво, дурачась? Бабушка была из вятских, говорила с упором на «о», а ещё рассказывала, что раньше в их краях меня‑ ли местами «ч» и «ц». Старший помнил, как на бабушкином наречии курица превращалась в куричу, мельница — в мельничу, а город Котельнич именовался Котельниц. И опять: а ребёнок‑то где выведал эту песню? Даже если он его младший брат (бред, не может быть), то ничего не сходилось: бабушка умер‑ ла за несколько лет до рождения последнего внука.
Тем временем голос мальчика окреп и теперь вылетал из грудной клетки легко и всеохватно, громыхал басом, сдавливал барабанные перепонки, будто старший пилотировал сверхзвуковой самолёт на рекордной высоте. Его голова стала раскалываться, как от перепада давления. «Не надо. Остановись», — попросил он. Но певец лишь добавил громкости: «Жену похоронят, меня закуют, малую малютку в приют отдадут».
Песня оборвалась. Вместе с ней исчезли все лесные звуки. Больше не переговаривались ветки, не топотали муравьи, не глумились над будущим кукушки, не пищали мыши.
«Старший, у тебя кровь», — в полной тишине сказал мальчик, протягивая платок. Его слова подхватило и разнесло эхо. Мужчина сидел на земле, красная струйка добралась из уш‑ ной раковины до середины скулы и пере‑ сохла. Старшего обожгло слово «старший», но он не хотел ничего анализировать, хоть и пребывал в смятении, которое вот‑вот мог‑ ло перерасти в панику. Он боялся мальчика, как нашкодившие дети боятся взрослых. «Ни‑ чего страшного, — сказал мужчина, вытирая кровь. — Надо умыться. Ты говорил, что где‑то есть ручей?» Но ему никто не ответил. Мальчика не было. Нигде не было. Мальчика нигде не было. А был ли мальчик?
Осины, как неуклюжие солдаты, смыкали свои ряды, перекрывая человеку выход к свету. Корни медленно просыпались, шевелили скорлупу земли, проклёвывали лесную под‑ стилку и тянулись щупальцами к человеческому сердцу, желая напитаться его соками.
Человек испугался (он пугался всё сегодняшнее утро, а сейчас наступил порог испуга — почти ужас) и закричал из последних сил, но оказалось, что у него пропал голос, а рот за‑ бит прелыми листьями, червями и перьями совиных крыльев.

Средний

(это, сдаётся мне, сон)

В аптеке было многолюдно — не про‑ толкнуться, яблоку негде упасть. А потом все куда‑то исчезли — в одно мгновение, как по взмаху волшебной палочки. Среднему по‑ казалось, что сразу стало как‑то легче дышать, но в то же время по ногам поползла шипящая, будто пузырьки «фанты», мгла. И во рту сделалось сладко, как бывает после глотка газировки, а на языке застрял привкус химического апельсина. Свет приглушился сам собой, заиграла тихая карибская музыка, а стойку с кассой и провизором, зажатую между массивными (но при этом хрупкими на вид, стеклянными) витринами, выхватил прожектор.
Женщина в белом по ту сторону прилавка вдруг затряслась в эпилептическом припадке. Из неё, пузырясь, хлынула пена, которая собиралась в кокон на груди, будто припадочная была жабой и готовилась отложить в этот кокон всю тысячу горошин своей икры.
Её глазные яблоки закатились, обнажив цыплячьего цвета белки. Провизор дёрнулась вперёд, сбросив на пол приёмник банковских карт и блюдце для чеков, резко, не контроли‑ руя собственных движений, повернулась спи‑ ной к двери и рухнула под прилавок. Сред‑ ний находился в каком‑то оцепенении, ноги будто налились слоновьей тяжестью, и он, как был, с расстояния метров четырёх, выкрикнул бесполезное: «Вам плохо?»
Женщина мгновенно поднялась. Средний не понял, каким образом она очутилась по эту сторону, то есть в торговом зале.
Но теперь она стояла в метре от него, и это была не она. Точнее, на глазах изумлённого (если не сказать — ошеломлённого и, наверное, испуганного) посетителя провизор превращалась в кого‑то другого. Она вы‑ росла на полметра, её фигура уменьшилась на пять размеров одежды, а лицо выправи‑ лось из хищного и враждебного во вполне себе миловидное. Но у этого лица, как в по‑ лицейских сводках об опасном преступнике, не было никаких особых примет. Разве что лицо как таковое отсутствовало. Не назовёшь ведь лицом гладкий овал без малейших вмятин и выпуклостей — без глаз, рта и носа, как у куклы‑оберега, но этот овал был оторочен не ситцем, а человеческой кожей. Ужас увиденного почему‑то привёл в движение ржа‑ вый механизм памяти: средний ни с того ни с сего (и без промедления) запел частушку, услышанную от бабушки в далёком детстве:
«Хорошо тому живётся, у кого одна нога: и сапог немного рвётся, и штанинина одна!»
Хотя бабушка не одобрила бы его знакомства с провизором без лица.
«У каждого порой тяжело на сердце», — сочувствующим тоном сказала аптекарь. «Сирена», — почему‑то подумал средний, а вслух произнёс: «Да». Он поглядывал на дверь, ожидая помощи извне или надеясь вылететь на свежий воздух со скоростью мухи. «Даже не думай. Здесь я решаю, кто уйдёт, а кто останется со мной навсегда», — без угрозы, но с железом в голосе сказала провизор и доба‑ вила: «Младшего, говоришь, надумал спасти?
Таблеточками? Спасти? От теннисного мяча в голове?» И затряслась в беззвучном хохоте, а средний — вздрогнул. С потолка посыпался снег. Нет, снег всё же борется с гравитацией, кружением и медлительностью, а этот порошок падал без всякой поэзии — безыскусно и вертикально. «Детская присыпка, — помогла догадаться провизор. — Собирай, если хочешь». И не дожидаясь возражений, добавила: «Только всё равно она превратится в прах.
Потому что всё превращается в прах».
Не успел средний что‑то ответить (а что тут ответишь), как аптеку подбросило, словно Челябинск накрыла первая волна землетрясения. В тот же миг пол опрокинулся. Прошло какое‑то время, прежде чем средний понял, что произошло. Он свисал с пола, который теперь был потолком, но не падал вниз — его ноги приклеились к кафелю. Бывший потолок (теперь это был пол) лежал в руинах массивных стеклянных витрин, расцвеченных упаковками, коробками и баночками лекарств.
Провизор потрескивала хоботком и перебирала всеми шестью лапками рядом со средним. До неё (аптекаря) можно было дотянуться рукой. Впрочем, не было уверенности, что у среднего остались руки. Он отражался в каждом из тысячи экранов её (аптекаря) фасеточных глаз. Он себе не нравился. Он себя боялся. Все шесть его лапок держались на присосках, он мог легко их переставлять.
Откуда‑то из лопаток вылупились прозрачные перепончатые крылья. Они не мешали, но непривычно щекотали спину.
«Перед тем, как ты мухой нырнёшь на свежий воздух… А ты ведь хотел именно мухой, именно нырнуть, именно на свежий… Так вот, перед расставанием со мной ты должен ответить на один вопрос, — объявила провизор, — Неправильный ответ запустит механизм твоей самоликвидации». Капельки холодного пота выступили на лбу среднего, хоть мухи, как известно, не потеют. «Вопрос», — прогремело на все руины, а дальше голос провизора заглушили какие‑то хрипы, выстрелы и стоны с улицы. «Но я… не расслышал вопроса», — за‑ лепетал средний. «Ответ неверный», — вынесла вердикт муха‑провизор.
Перед тем как всё превратилось в пыль и копоть, средний вспомнил, что у младше‑ го завтра операция, а значит, он должен вы‑ браться из этой западни во что бы то ни стало.

Младший

(12 лет, отделение детской нейрохирургии, операция назначена на завтра)

«Я или не умру, или умру», — сказал младший, как только его братья зашли в палату.
«Что за глупости!» — как‑то неуверенно от‑ реагировал старший и включил висящий на стене телевизор. («За последние десять лет в Северном Китае нашли пятнадцать ранее не известных науке видов динозавров», — убеждал канал National Geographic, показывая доисторические кости). «Двенадцатилетние дети не умеют умирать. Так что — будь спокоен», — подхватил средний, взял пульт и переключил канал («На поверхности ядра белковые руки ищут молекулы, которые нужно втянуть в поры», — просвещал канал «Наука 2.0», по экрану в это время двигались какие‑то разноцветные пятна — они переливались и съедали друг друга). «У меня есть уши, — сказал младший и коснулся обеих мочек. — Все вокруг повторяют, что я на волоске.
Врачи даже не шепчутся, а рассуждают прямо здесь, рядом с кроватью, не обращая на меня никакого внимания». Вместо ответа средний один за другим перелистал три канала. «… Мы даже обнаружили необычно большое помещение, выдолбленное в скале», — «Viasat History»; «…и освящён в Воскресенской церкви», — рекламный ролик, предлагающий купить по почте серебряный крест размером с ладонь гориллы («Загородная жизнь»);
«… Аппетиты поляка можно понять. К счастью, он начал выходить на первую позицию», — «Eurosport 1».
В палату въехала тележка с обедом. Мед‑ сестра превратила кровать младшего в кресло (отрегулировала угол наклона спинной секции — сказало бы какое‑то должностное лицо языком инструкций), придвинула надкроват‑ ный столик, поставила на него дымящиеся фарфоровые тарелки и улыбнулась. «Ну, что тут у нас? — весело подмигнула медсестра, будто собиралась показывать фокусы, а не уговаривать пациента съесть обед. — Вот тут у нас поросёнок с хреном. Жареный гусь. Или это бекас, мальчики? (посмотрела на старшего и среднего, притаившихся в углу палаты) Или утка? Ммм, забористо пахнет. («Забористо? — переглянулись братья. — Надо же…») Так, селёдочка вот здесь — с лучком и горчичным соусом. Редька простая. Да, именно редька.
Жгучая штучка, но и полезная. («Жгучая штуч‑ ка? — переглянулись братья. — Ну и ну…») Ага, рыжики солёные, налимья печёнка. О, и кулебяка же есть. Фирменный рецепт: жирная, сочная, с потрохами, с луком. Два куска съел, а третий к щам приберёг». «Какая ещё кулебяка с потрохами?» — переглянулись братья и будто очнулись.
Медсестра действительно принесла обед и теперь молча расставляла тарелки на сто‑ лике: жидкий суп, винегрет, хлеб, перекошен‑ ная котлета с комками риса. Самая что ни на есть больничная еда. Откуда тогда взялся поросёнок с хреном и прочее изящество? Как откуда? От верблюда. Да не, шучу. Вся эта еда перекочевала сюда из года этак одна тысяча девятисотого, из совещательной комнаты N‑ского мирового съезда, куда после заседания собрались судьи. Герои рассказа Ан‑ тона Чехова «Сирена» делились друг с дру‑ гом обеденными предпочтениями. Особенно усердствовал секретарь съезда Жилин. Каким боком здесь «Сирена»? Зачем я навожу тень на плетень? Ничего не могу с собой поделать: страсть к придумыванию нестандартных ходов, а по‑другому — блажь.
«Ну вот, теперь ты наравне с голодным, как говаривала наша бабушка», — сказал старший после того, как медсестра ушла, а младший брат что‑то похлебал и пожевал с кислой ми‑ ной. «У вас есть возможность стать обладателем редчайшего украшения», — рекламировали всё тот же непомерный крест на канале «Охота и рыбалка». «И теперь мы должны вы‑ полнить три твоих желания», — просиял с явно заготовленной фразой средний. «Правда?» — по‑детски загорелся младший. Братья кивну‑ ли. «Первое — мороженое», — сказал мальчик.
«Это даже не желание, а так — рутина. Никакой фантазии», — изобразил недовольство средний. «Алжир для нас является важнейшим партнёром», — убеждали в это время на Первом канале. «Второе — наколка», — продол‑ жил младший. «Что?» — хором воскликнули братья. «Наколка, как у старшего. Корабль и волны», — уточнил младший. «Он восстанет из пепла, чтобы воздать каждому по заслугам», — анонсировали кровожадный сериал по НТВ. «Я очень и очень жалею, что когда‑то набил на плечо этот портак. А может, партак.
Не знаю. И словари не знают. Но ударение — на втором слоге. Да, неистребимое наследство службы на флоте: кривой рисунок, сделанный ржавой иглой, присобаченной к бритвенной машинке. Татуировка. Наколка. Но лучше — портак», — зачем‑то пустился в рассуждения старший. «Большой десантный корабль. Во‑ рота открыты. Аппарель опущена», — добавил он. «Аппарель?» — спросил младший. «Аппарель — мостик, по которому танки съезжают на берег», — сказал старший. «Ааааа», — про‑ тянул младший единственный звук, почему‑то широко разинув рот, будто был на приёме у отоларинголога. «Потом наши перестали накалывать под БДК слово «Nord». Кто‑то при‑ думал фразу: «Я же не холодильник». Но мой портак сделан раньше», — сказал старший.
«На холодных — воду возят, на горячих — хлеб пекут. Это присказка нашей бабушки», — зачем‑то вставил своё слово средний. «Удиви уж тогда сразу и третьим желанием», — сказал старший. И младший поделился, что ни разу в жизни не стоял на роликах. «Помните, Вуди Аллен говорил, что некомпетентность никогда не мешала заниматься ему тем, в чём он некомпетентен», — вещал самовлюблённый бородач на «Культуре».
Выкрасть человека из больницы средь бела дня — пара пустяков: все двери настежь, люди снуют туда‑сюда, никакого контроля.
Конечно, пациента хватятся через час‑другой, но вопрос ответственности и наказания — дело десятое. Роликовые коньки можно взять напрокат в горсаду имени Пушкина, но татуировка… «Предки нас прибьют. Да и какой мастер согласится набивать картинку на ребёнка? Да и жаль мне его. Да и… Нет, не стоит», — сомневался старший. «Есть такой мастер, хороший знакомый, мой должник — уж он‑то не откажет», — делая круг по пала‑ те, сказал средний. «Только вот что, никаких десантных кораблей. Ничего громоздкого — можно набить бабочку, дельфина, якорь. И не на плече, а на лопатке», — добавил он. «Тог‑ да — череп», — засиял младший.
«Ну что, ты счастлив?» — спросил старший, поддерживая сбежавшего пациента за левый локоть (средний брат держал его справа).
Ноги роллера разъезжались, без посторонней помощи он давно бы расквасился об асфальт.
«Не знаю. Счастливых, я думаю, не бывает», — совсем по‑взрослому ответил младший.
На скамейке целовалась пара тинейджеров, одетых в непроницаемое чёрное. Чей‑то потерявшийся спаниель подбегал к отдыхающим и заглядывал им в глаза. Дети носились друг за другом, визжа в полную силу, срывая панамки и голоса. Отцветала изломан‑ ная вишня. Ветер молчал. Облака спрятались за высотками. Белки прыгали прямо под ноги, выпрашивая печенье. «Вы славные парни, только никак не можете привести свои жизни в порядок. Займитесь этим прямо сегодня», — опять по‑взрослому сказал младший. «Ну, теперь я сам», — добавил он и скинул руки старшего и среднего со своих локтей. Братья не хотели оставлять его один на один с роликовыми коньками, но поддались. Первые шаги младшего были беспомощными, он топ‑ тался на месте, проскальзывал, то и дело норовя клюнуть носом или завалиться на спи‑ ну. Но не прошло и пяти минут, как он уже уверенно стоял на ногах и сносно, почти не дёргаясь, катился по дорожке. Потом он на‑ учился правильно толкаться, стал выписывать длинные прямые дуги, скинул шлем и отъе‑ хал от братьев метров на пятьдесят. «Слышите, займитесь этим прямо сегодня», — сказал он, слегка повысив голос, и — помчался.
«Стой! Стоооой! — бежали за ним старший и средний. — Ты разобьёшься! Поранишься!
Попадёшь под колёса! Нам же ещё возвращаться! Стой, кому говорят!» Но младший не слушал их — он нёсся почти не касаясь асфальта, легко, согнувшись, как заправский роллер, будто его ускорителями были мотор‑ чик Карлсона и крылья мёртвой совы, будто его подгонял череп, набитый на правой лопатке. Младший летел радостно, безоглядно и отчаянно, словно настал последний день Земли и надо было израсходовать все батарейки перед кромешной безжизненной но‑ чью. Братья запыхались и остановились, не в силах догнать его, а младший на секунду распрямился, не оборачиваясь, помахал им рукой, опять согнулся, принимая безупречное аэродинамическое положение, и включил первую космическую скорость.

Опубликовано в Вещь №2, 2023

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2 (необходима регистрация)

Вам необходимо авторизоваться на сайте, чтобы увидеть этот материал. Если вы уже зарегистрированы, . Если нет, то пройдите бесплатную регистрацию.

Грантс Янис

Родился в феврале 1968 года во Владивостоке. Учился на историческом факультете Киевского государственного университета. Служил срочную службу на большом десантном корабле Северного Флота. Автор пяти книг стихов и книги прозы. Публикации в журналах «Знамя», «Новый мир», «Волга», «Октябрь», «Нева» и других. Живёт в Челябинске.

Регистрация
Сбросить пароль