Николай Андреев. БОЖЕНЯТА (продолжение)

Продолжение. Начало в № 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
УТРО В ЛЕСУ

«Где, как не в русском лесу, ощущаешь себя русским? Когда, как не ранним утром, провожая взглядом солнце, чувствуешь то, что чувствовали люди, заселившие эти места много веков назад. Какими глазами они на мир смотрели, какие мысли им на ум приходили, какие слова срывались с их онемевших от восторга губ», – так думал Алексей Алексеевич, глядя на едва проснувшийся лес. На туман, полотняным покрывалом повисший на березовых сучьях, на отрывавшиеся от тумана лоскутья холодного пара, на окруженную дубами- сорокавцами пажить, быстро наполнявшуюся новыми запахами, звуками, красками. Глядел и чувствовал себя немало обделенным из-за того, что видел это в первый раз.
Дверь из сеней, заскрипев, открылась, и на крыльцо, лениво потягиваясь, дед Егор с Борькой вышли.
— Ну что? – спросил дед. – Собрался?
Не отводя очарованного взгляда от леса, Алексей Алексеевич согласно кивнул: собрался.
— Стельки перестелил?
— Да, перестелил…
— Лутовку надежно спрятал?
— Надежно…
— Ну что ж, тогда пойдем в дом – на дорожку присядем.
Дед Егор, Алексей Алексеевич, Борька в избу вошли, молча у порога сели.
Через минутку дед на ноги поднялся. Все двери настежь распахнул, в печи заслонку отворил. Сказал, приняв торжественный вид:
— Пусть тепло очага за Алексеем следует, куда бы он ни направился, и до возвращения домой на всем пути его согревает.
— И пусть ему везде сопутствует удача, – дополнил Борька.
Встал Алексей Алексеевич с лавки. За доброе пожелание поблагодарил, сказал смущенно, что вообще-то изба эта ему не дом родной, в ней он только гость временный.
Дед Егор с таким утвержденьем категорически не согласился. Ладонью взмахнул, как полено топором перерубил, произнес строгим голосом:
— Не знаю, как там у вас, в городе, а у нас, в деревне, на Руси, исстари так повелось: кто на печи хотя бы раз сидел, тот уж не чужой в избе – свой.
С этими словами с рукава рубахи Алексей Алексеевича он нитку сорвал, узелок связал, за порог бросил, прошептал громко: «Как этот узел завязан, так у раба божьего Алексея дела сошлись бы». Перекрестил его, сам, глядя на закопченный образ перекрестился и, призывно махнув рукой, первым из избы вышел.
А у избы во всей красе сам хозяин и защитник леса – леший – стоял-ждал. Одетый в домотканую косоворотку и пиджак, запаханный на левую сторону, обутый в устюжские с выпуклыми закаблучьями сапоги, носки которых глядели врозь, он в два пальца свистел и суконным картузом махал кружившей над ним Бабе Яге.
— Счастливого пути! – кричала из деревянной ступы Баба Яга.
— И тебе желаю жить, не тужить! – громко отвечал леший.
— Разберись там с кем надо по-хорошему, коль по-плохому не получается.
Или по-плохому разберись, коль по-хорошему нейдет!
— Разберусь! Ладно!
— Одна на тебя надёжа, леший!
— Разберусь, говорю, не сумлевайся!
— Ну всё тогда! Покель!
— Покель!
Улетела Баба Яга. Скрылась за широкими борами, за высокими стволами, за столетними дубами. И сразу тихо стало на полянке перед домом, хорошо, покойно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В ГОРОДЕ

Недолго леший в путь-дорогу собирался – Алексея Алексеевича за бока схватил, на спину взгорбил, понёс по полям, по лугам, по безлюдным пустырям. Долго ли нёс, коротко ли, а Алексею Алексеевичу так целую вечность показалось. Успел он за это время и жизнь свою вспомнить, и родителей старых помянуть, и помолиться о спасении своем не один десяток раз.
Остановился леший у въезда в город на обочине автомобильной трассы. С плеч мешком картофельным Алексея Алексеевича скинул, с ладоней грязь-пыль дорожную стряхнул, горько вымолвил, глядючи по сторонам:
— Это ж надо, куда меня нелегкая занесла! Ох, чует мое бедное сердечко: хлебну я в пустой хоромине горя-печали, захмелею на пиру чужом.
Грустно ему вдруг сделалось, муторно. Обратно в лес захотелось, туда, где ветер день-деньской шумит, старается, где волки проголосно воют, надрываются, где на бережку калужины – полуиссохшего болотца – с весны по осени его любимая трава- осока острая растет.
Вспомнил ее – зеленую, прямую, стройную, – вздохнул тяжко. Поправил в петлице пиджачка малиновый цветочек с ее стебелька – слезинку уронил.
— Ну, ладно, вставай давай, – носком устюжского сапога подошву ботинка Алексея Алексеевича пнул. – Сказывай, где, в каких краях ваш самый большой начальник хаживает – видеть его желаю.
Ни живой, ни мертвый Алексей Алексеевич с земли поднялся. В сторону города кивнул, онемевшие губы приоткрыл, еле выговорил слово «там».
— Ну так веди куда надобно, как истукан не стой. А лутовку немедля за дорогу брось! Не нравится мне она, не люба.
Не хотел Алексей Алексеевич лутовку выбрасывать – хотел по совету деда Егора у себя схоронить, да только лешему перечить не посмел. Палочку липовую из кармана вынул, подальше в траву густую, как было велено, выкинул, вытянулся во фрунт – по стойке смирно.
— Вот это молодец, – похвалил леший. – А то, что стельки перестелил, одно слово – дурак!
Тут как раз на остановку автобус рейсовый подъехал. Недовольные друг другом Алексей Алексеевич с лешим на последние сиденья сели, каждый в свое окошко уткнулись, принялись наблюдать за тем, как ернишный лес вдоль дороги редкий кустарник сменял, редкий кустарный – травы сорные, травы сорные – дорожки асфальтовые.
Смотрел Алексей Алексеевич в окошко, а сам времени даром не терял – думал-гадал о том, что делать, куда дальше идти.
Вроде всё, что начальнику отдела полагалось знать, – он знал, всему, чему надо, был обучен. И профессии, и делопроизводству и основам менеджмента. Он даже, чем дебет отличается от кредита, ведал. А вот кто у них в городе самый большой начальник, как мозги ни утруждал, сказать не мог.
Сначала он думал, что это мэр. Потом вспомнил, с каким неподобающим для большого начальника трепетом мэр на открытии нового мегамаркета руку банкира Медяшкина тискал, и тотчас отмел это предположение как ошибочное.
«Тогда, может, это банкир Медяшкин?»
Но и банкир Медяшкин там точно так же руку какого-то невзрачного чиновника из налоговой инспекции жал. А невзрачный чиновник, в свою очередь, руки жал вообще без разбора, всем кому ни попадя – тем, кто их сами протягивали, и тем, кто к протянутым рукам с плохо скрываемым презрением прикасались.
В общем, совсем Алексей Алексеевич в иерархии городских начальников запутался, совсем перестал что-либо в ней понимать.
Почуял леший неладное – спросил, как из автобуса вышли: чего не весел, нос повесил.
— Аль обидел тебя чем? Аль в город не тот принес?
— Да нет, – ответил Алексей Алексеевич, оглядываясь по сторонам. – В тот.
— Тогда в чем беда? Сказывай, не томи!
Решил Алексей Алексеевич ничего не скрывать, всеми своими сомнениями разом поделиться. Сказал, что главная беда, а точнее – проблема, заключается в том, что слишком много разных начальников у них в городе развелось.
— Есть среди них, говорят, такие большие и важные, которые ничего не делают, ничего не решают. А есть начальнички маленькие, удаленькие, которые решают всё, но не всем – избранным.
Леший головой затряс, из стороны в сторону замотал так, что ветер над остановкой поднялся, по тротуару прокатился. Спросил:
— А почему это большие и важные начальники ничего не решают?
— Потому что они слишком важные, чтобы о чем-то думать, и слишком большие, чтобы что-то решать. За них думают и решают другие – простые и мелкие.
— Ну?
— Ну вот и получается, что мы к одному начальнику собираемся идти, а надо бы, может, к другому. Или к третьему. А вот к кому: к другому или к третьему, к большому или к проворному, не знаю – понять не могу.
Надолго леший над этими словами задумался. Хотел что-нибудь умное сказать, однако ничего умного, как назло, на ум не приходило. А приходило на ум одно только зло – найти, схватить, в клочья разорвать.
— Так что же нам, Лексеич, теперь делать?
— Думаю, нам следует самого большого начальника потревожить.
— Так он же, сам сказывал, ничего не решает?
— Зато без его команды никто палец о палец не ударит. Короче! Надо в кабинет к нему попасть, резолюцию нужную получить, и с этой резолюцией, иначе говоря, письменным распоряжением, к какому- нибудь мелкому начальнику, которой решает всё, но не всем – избранным, записаться… Иначе, думаю, никак.
Из всего сказанного леший понял одно: о чем бы Алексей Алексеевич ни думал, что бы ни говорил, а решение принимать опять ему придется.
Недолго думая, он первого встречного остановил, за грудки схватил, спросил вежливо, не рыча, не фырча: кто тут у них самым большим начальником будет.
Прохожий в ответ мелкой дрожью задрожал, глазами заморгал, губами зашлепал – бе да ме – никакого толку.
Леший его отпустил, иди, мол, убогий, куда шел, вижу, ошибка с тобой вышла.
Другого встречного схватил – посолидней, поакатистей, с лысой головой и большим брюхом. Тряхнул чуток, отвечай, мол, браток, где найти человека, у которого в городе самая большая власть над людьми есть.
Этот другой, хоть и с лысой головой, а тоже оказался никчемным – вместо ответа испуганными глазками зарыскал, толстенькими ножками затопал, заголосил по-поросячьи на всю улицу:
— Полиция!
Леший полицию подождал – подумал, может, она чем-то поможет, чего умного скажет.
Не дождавшись, третьего встречного за шиворот к себе подтащил. Хотел оплеуху отвесить, чтоб быстрей мозгами шевелил, да только тот и без оплеухи вспомнил, что человек с самой большой властью над людьми в здании прокуратуры сидит, со второго этажа дворца многоэтажного дела и судьбы по закону вершит.
Леший его по шее ласково потрепал, по щеке милостиво похлопал, повелел вести к тому, о ком речь вел, прямо в кабинет – туда, где резолюции пишут.
Прохожий, как было велено, его и Алексея Алексеевича к зданию прокуратуры подвел, на крыльцо высокое, белокаменное пальцем указал, попросил слезным голосом отпустить к деткам- малюткам, коих у него – семеро по лавкам.
— Вот оно, это самое здание прокуратуры, а вон на втором этаже окна прокурора главного. Отпустите меня, пожалуйста!
Увидал леший в указанных окнах силуэт человека, несказанно обрадовался.
Рукава пиджачные закатал, сапоги устюжские подтянул, усмехнулся усмешкой недоброй – злой. Посулил прохожему, что станет в скором времени самый большой начальник в городе самым большим печальником в околотке.
Не успел голос лешего отзвучать, а его самого уж и дух простыл. Птицей быстрокрылой на крыльцо белокаменное взлетел он, мужичка в мундире синем походя спихнул – чтоб в другой раз не мешался, где не следует не шлялся – сам степенно внутрь вошел. Однако вскорости назад вернулся. Четыре добрых молодца, четыре юных витязя за порог его, болезного, вывели; за руки белые, за сапоги черные подняли да вниз головой по лестнице крутой спустили.
Не на словах правдивых – на боках собственных леший мощь да силу прокурора – ока государева – ощутил. А как мощь да силу ощутил, за преподанную науку поблагодарил – окнам второго этажа в пояс поклонился и прочь с негостеприимного двора, подальше от неласкового хозяина похромал.
Загрустил с той поры леший, сам на себя походить перестал. Взор его молодцеватый потух, волосы под картузом поникли, плечи разудалые богатырские под пиджачком сереньким скукожились, будто и не было их совсем.
Однако как он негостеприимный двор, неласкового хозяина покинуть ни спешил, а встал–остановился, заметив, какими глазами на него Алексей Алексеевич поглядывал. Погрозил ему пальцем, попросил зря не зыркать, потому как сам знает, что не красавец ныне.
— Что с вами, дядя леший? – спросил Алексей Алексеевич. – Вас побили?
Отворотил леший лицо в сторону, глаза опустил. Сказал, что сила могучая лесом выкормленная, его, сирого, вконец покинула – всего с четырьмя сладить не смог. А всё с того, добавил, что он-де, сиротинушка, сам не свой от шума машинного, сам себе чужой от толкотни уличной, неизлечимо больной от воздуха сизого, газом разбавленного.
— Ох уж и соки-то из меня твой город все высосал! Ох уж и жилы-то из меня он все вытянул! И могущество-то мое не в Мать-сыру землю – в асфальт с бетоном ушло, ничего в моих закромах не осталося-я-я!
Взвыли собаки, услыхав причитания лешего – хвосты поджали, в подворотнях спрятались, испугались – кабы не случилось чего хуже, чего страшней.
Тут к лешему старичок в костюме белом, очках тоненьких подошел. И не просто подошел, а на цыпочках, будто украсть чего хотел. Пальцы дрожащие к цветку в петлице протянул, слюну сглотнул, прошептал с нерусским придыханьем:
— Кладиум марискус!
— Это ты про кого так? – опешил леший. – А ну-ка повтори, коли не шутишь!
— Семейство циперацее, – добавил старичок, к цветку малиновому тянусь. – Порядок – ципералес, класс – монокотиледонес лилиопсида…
Не дал себя леший обидеть – цветочек у себя забрать. Очки тоненькие со старичка сорвал, в кулаке скомкал, два раза на них наступил, чтобы тому в другой раз неповадно было руки распускать, чужое добро без спроса трогать.
Сказал назидательным тоном, что у них в суземье люди воспитанные так себя не ведут, так с незнакомцами не поступают.
— Отдел – ангиосперме магнолиофита, – ответил старичок, а сам все к цветку тянулся. – Тип – планте васкулярес…
Не выдержал леший такого обхождения. Под микитки обидчика схватил, в остановившийся троллейбус затолкал, двери снаружи подпер, колесам пинка поддал, чтоб быстрей катили.
Сказал, что люди одну силу грубую понимают, а раз силы грубой у него боле нет, то и управу на лесорубов искать в городе боле нечего.
— Словом, чую, пора мне домой в лес родной возвращаться.
— Нельзя вам в лес родной возвращаться, – тихо возразил Алексей Алексеевич. – Баба Яга Бориса с дедом Егором поедом съест.
— Это да, – согласился леший. – Это она любит, особливо неслухов в сметане.
Алексей Алексеевич как такие слова услышал, до глубины души возмутился.
Закричал:
— Да что вы себе позволяете! Да как у вас только язык повернулся такое произнести! Люди в лес не за тем ходят, чтобы их Баба Яга ела! И дедушки не для того старятся, чтобы в лесу пропадать!
Выслушал леший Алексея Алексеевича внимательно, да только ничего, видать, не понял. Плечами повел, сказал: кричи, не кричи, а делать в городе все одно нечего.
— Идти нам некуда, жалобиться некому, в двери закрытые стучаться тоже без толку – возле каждой гридни в галстуках стоят, никого, изверги, в хоромы начальнические не пускают.
— А мы все равно пробьемся туда! – воскликнул Алексей Алексеевич. – Обещаю вам!
— Как?
— Не знаю! Да только не может такого быть, чтобы в демократическом государстве демократические институты не были доступны демосу!
Не перебивая, леший Алексея Алексеевича внимательно выслушал, однако опять ничего не понял. Попросил объяснить попросту, без затей, чего он собирается делать.
Загнул Алексей Алексеевич большой палец, сказал: «Во-первых, успокоиться».
Загнул указательный палец, добавил: «Во-вторых, составить план дальнейших действий». Посмотрел на потемневшее небо и, загнув средний палец, предложил: В-третьих, отдохнуть, поужинать».
Не понравился план лешему – слишком, посчитал он, общё, слишком, решил он, бесхитростно, однако против ужина возразить не посмел. Слюну украдкой сглотнул, ладони от пыли отряхнул, повелел, раз такое дело, скорей на стол накрывать.
Накрыть стол Алексей Алексеевич пообещал у себя дома. С тем они в полупустой троллейбус сели, друг от друга отвернулись, принялись наблюдать за тем, как в небе, божьем тереме, отворялись звезды – окна, из которых ангелы счет людским делам вели.
Дом, в котором Алексей Алексеевич жил, у самого парка стоял, рядом с летним кафе. Едва леший высокие деревья увидал, в воздухе запах жаренного на углях мяса учуял, от ужина отказался. Сказал, что переночует где-нибудь в лесочке у цветочков.
— Найду себе осинку, притулю к ней спинку, да засну- захраплю так, как век у себя в лесу не спал, не храпел.
Алексей Алексеевич был не против. Спросил только, где и когда они завтра встретятся.
— Вот завтра здесь и встретимся, – нетерпеливо поглядывая в сторону кафе, предложил леший. – Ты, главное, сделай, как я велю… С рассветом в лесочек выйди, осину найди, на восток повали. На пень поднимись, к солнцу повернись, голову промеж ног сунь, пёрни и скажи вежливо: «Дядя леший, не серым волком покажись, не черным вороном, не елью жаровой: покажись таким, каков я есть». Тут я пред тобой во всей своей красе и предстану… Запомнил?
Алексей Алексеевич в ответ выругался. Костяшками пальцев себе по лбу постучал, спросил: не сошел ли он, леший, часом с ума.
— Вы, вообще, соображаете, на что меня толкаете? Да за дерево, в парке срубленное, городские власти тут такое устроят – никому мало не покажется!
— Ах вон оно, значится, как! – взбеленился леший. – У себя, значится, осинку поносную жалеете, а у нас леса целого не жалко! Где справедливость?!
Хотел Алексей Алексеевич ответить так, чтоб лешему понятно стало, да слов нужных найти не смог. Глаза потупил, ножкой по асфальту шаркнул, буркнул, что нет у него ни пилы, чтоб пилить, ни топора, чтоб рубить, ни желания большого, ни навыков малых.
— И вообще… Где тут что пилить? Покажите!
Леший по сторонам осмотрелся, сказал, что хорошей древесины тут и впрямь маловато будет, ну так и в его лесу не один красный дуб растет.
— Однако мой лес вы все равно собрались вырубить.
И на это Алексею Алексеевичу нечего было ответить, возразить. Он рукой виновато махнул – мол, извините, но выполнить ваше требование не могу – и к себе домой по асфальтовой дорожке молча направился.
Не понравилось лешему поведение Алексея Алексеевича, в особенности то, что тот не послушался, волю его выполнить не обещался. Засвистел ему вдогонку, заулюлюкал в спину, захлопал ладонями вослед. А когда Алексей Алексеевич в подъезде скрылся, козырек картуза как ни в чем не бывало поправил, сапоги устюжские подтянул и направился туда, где музыка играла да жирное мясо на углях жарилось.

ГЛАВА ПЯТАЯ
ПОСОЛОНЬ

Весь день Борька не находил себе места. Хотел дров на зиму нарубить, да чурбаки быстро вышли, воды в баню натаскать, да бак скоро наполнился, сена накосить, да дед запретил – трава, сказал, как следует не выросла.
Он уж и в тенечке повалялся, и на солнцепёке позагорал, и в футбол сам с собой в одни ворота поиграл. А как сам себе по ноге пнул, сам от себя гол пропустил – мяч подальше в кусты закинул, да к деду пошел в лес проситься.
Сказал, что как оно там, у Алексея Алексеевича в городе, сложится, ещё неясно, может, и вовсе никак, а птица Гамаюн всему, чему надо, научила, куда пойти, чего найти, объяснила.
— Так что не удерживай ты меня, дедушка! Я меч-траву быстренько отыщу и обратно вернусь.
— Да как же ты её отыщешь, коли сами боженята-лесовики об том ничего не слыхали?
— Они не слыхали, я услышу! Птица Гамаюн не сорока-пустобрёха – слов на ветер бросать не станет. Она точно знает, чего делать следует.
Подумал старик, покумекал, да и согласился. Решил, покуда леший из города с дурными вестями не воротился, за внука можно не бояться, никто его в лесу не тронет.
— Ну что с тобой, неслухом, делать, – вздохнул он. – Ступай, коли так. Только гляди, всю дорогу посолонь иди, как птица Гамаюн учила – следом за солнцем.
Пообещал Борька посолонь идти – с востока на запад, с солновсхода на солносяд. Харчи кое-какие с собой взял, фляжку с водой колодезной припас, спички не забыл – в карман куртки бросил. Едва стемнело – спать улегся, только рассвело – проснулся, с дедушкой честь по чести распрощался и пошел, куда глаза глядели да солнце вело.
Идти посолонь оказалось не так легко, как думалось. Тропинка иной раз на солновсход сворачивала, тогда как ему в обратную сторону на вечер идти следовало, прогалина в зарослях лядины на полуночи зияла, а солнце на полудень в непролазный бурелом указывало.
Ходил он так, ходил, пока совсем из сил не выбился. А как из сил выбился, отдохнуть решил. Присел на пенек, харчи разложил, вечерять стал. Только к огурчику руку протянул, всадник мимо проскакал – весь из себя черный, одет во всё черное, и конь под ним вороной масти со сбруей цвета берестового дегтя.
«Ба! Что за чудо такое?» – подивился Борька. Но не испугался. Взглядом его проводил, дальше ужинать стал.
А как отужинал, костерок развел. Травы натаскал, под себя подмял, звезды на небе стал разглядывать. Звезды были доброзрачные, яркие, а одна, та, что висела прямо над макушкой, была и доброзрачней, и ярче всех. Он даже имя ей придумал – Золотая. А как имя придумал, душевный разговор с ней завел.
Да только видно зря. Не захотела звезда его слушать – по небосводу, как с горы на салазках, скатилась, в лес свалилась, за черный бор спряталась.
Огорчился Борька такому невниманию. Да только делать нечего – падшую звезду в лесу не найдешь, гвоздями к небу не прибьёшь, не спросишь, отчего она, надменная, слушать тебя не желает.
Повернулся он на бок, курточкой накрылся да заснул, как в колодец с черной водой провалился.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ВСТРЕЧА В ПАРКЕ

Утро в городе всегда начинается внезапно. Кажется, на улице еще ночь, темно, мрачно и до рассвета еще не один час, а только лампу в комнате выключишь, только занавески пошире распахнешь – поймешь, что и ночь вот-вот кончится, и солнце красное над крышами вот-вот взойдет.
С первыми лучами солнца Алексей Алексеевич из дома вышел. У подъезда постоял, о том, что делать, как быть на минутку задумался.
«Может, стоит все-таки в полицию обратиться, на Бабу-ягу заявление написать?
Так, мол, и так, Баба-яга – Костяная Нога в присутствии свидетелей – домового, перебаечника, банника, сарайника, жихаря, а также нежити и житии (лесной плюс полевой) – обещалась моего сотрудника Бориса вместе с его родным дедушкой Егором Фомичом съесть. Пожалуйста, примите меры».
Алексей Алексеевич усмехнулся. Подумал: если он такое заявление когда- нибудь напишет- подпишет, его мало того что полицейские засмеют – его еще и психиатры залечат.
«И тогда Борьку с дедом Егором уж точно никто не спасет».
Эта мысль Алексею Алексеевичу не понравилась. Он ее из головы выкинул, после чего внимательно по сторонам огляделся – нет ли где лешего – и быстрым шагом в парк направился.
В парке было пусто и тихо. Алексей Алексеевич мимо столиков со следами былого пиршества – стаканчиками пластиковыми, тарелочками бумажными – прошелся, у мангалов с углями остывшими остановился, постоял- подумал и дальше вглубь парка поспешил. Найдя подходящий пень, на него поднялся, голову меж ног сунул, пукнул, сказал тихим голосом:
— Дядя леший! Не серым волком покажись, не черным вороном обернись, не елью жаровой – покажись таким, каков я есть!
Прошло несколько минут – ничего не произошло. Только ветер по верхушкам деревьев прокатился, дуб сердито заскрипел, да сорока- белобока о чем-то не выспавшимся голосом на лету прокричала.
Алексей Алексеевич еще раз по сторонам поглядел – нет ли кого рядом – и вновь обряд проделал, громче прежнего произнес:
— Дядя леший! Покажись ты, наконец, не серым волком, не черным вороном, не елью жаровой – покажись таким, каков я есть!
Только Алексей Алексеевич последнее слово проговорил, как из-за деревьев леший вышел. На малиновый цветочек в петлице дыхнул, мизинцем ласково поправил, спросил, чего это он, как оглашенный, на всю округу орет.
— А чего вы с первого раза предо мною не предстали, как я сказал? – обиделся Алексей Алексеевич.
— А с чего это я должен пред тобой представать? Кто ты такой есть по сравнению со мной – хозяином леса?
— Ну как же? Мы же с вами вчера договаривались! Забыли?
— Ничего я не забыл. Да только ты, милок, договор наш не исполнил. Осинку не нашел, не срубил, на восток не повалил, как было велено. И вообще… Ты на какой пенек, дубина, встал? Тополь от осины не можешь отличить!
Алексей Алексеевич под ноги себе поглядел, затылок почесал, сказал задумчиво:
— Так то ж пенёк – не дерево.
— Сам ты пенёк!
Махнул леший на Алексея Алексеевича рукой, дескать, чего на тебя, шалового, время тратить, и пошел, куда шел.
Алексей Алексеевич следом засеменил.
— Дядя леший, а куда мы идем?
— Никуда. Захворал я. Надо бы травку кое-какую сыскать, малость подлечиться.
Алексей Алексеевич на лешего взгляд бросил, оценил – судя по мятой роже, жухлой коже, кислому запаху изо рта, лесовик действительно болел.
— Вы, дядя леший, видимо, вчера вечером что-нибудь не то съели? Да?
Леший нехотя согласился. Сказал, что и съел он, видимо, что-то не то, и выпил, видать, чего-то не того, и почивал не под кустистым кленом, не под ольхой зеленой, а на бревне дубовом.
— В общем, худо мне, Лексеич, а значит, всё отныне у меня неладно.
Хоть и сильно леший хворал, да, по счастью, недолго. Через час, водички из фонтана хлебнув, одну нужную травку пожевав, другую пососав, третью понюхав, на глазах поправился – кожа на роже разгладилась, глаза просветлели, взор прояснился, ожил.
Облегченно выдохнув, он ладонь в фонтан опустил, сказал, что жизнь – штука, конечно, приятная, вот только пользоваться ею надобно так, чтоб и самому было весело и другим смешно.
— А не так, как злыдни. Сами развлекаются, как хотят, сами балуются, как могут, а другие от их баловства ноги едва не протягивают.
— А чего это вы вдруг про злыдней вспомнили?
— Да так, – задумчиво глядя на веселившуюся рядом детвору, ответил леший. – Память о себе недобрую оставили, вот и вспомнил.
— Какую память? – оживился Алексей Алексеевич. – А ну-ка расскажите, я послушаю.
Леший еще раз травку пожевал, пососал, понюхал, еще раз воды из фонтана хлебнул, тогда и рассказал всё как есть, с самого начала:
— Беда однажды со мной приключилась – кисет с табаком в чапыжнике подобрал.
— Да вы что!
— Да. Открыл я его, дай, думаю, понюхаю, прочихаюсь на дармовщинку. Попробовал, прочихался, дальше пошел. Шел-шел, никого не трогал, как вдруг о кокору споткнулся. Выругался, поднялся, дальше пошел. Тут девку- пустоволоску в лопотье ситцевом повстречал. Дай, думаю, подшучу – глаза отведу, дорогу изпод ног уведу. Оббежал ее, а круг замкнуть не успел, опять обо что-то споткнулся. Встал, снова девку нагнал, да тут в западину провалился. Пока в западине валялся, дурака валял, она совсем ушла. Ну и я на месте долго не стоял – дальше поковылял. На охотников наткнулся, что у костра сидели, заячью говядинку ели да в карты резались. Человеком обернулся, к ним присоединился, обещался, ежели карту дадут, в круг возьмут, стадо белок на кон поставить. Посадили меня у костра, в круг взяли, карту дали. Ну, я, конечно, не будь дураком, тузов из колоды себе незаметно повытаскивал, им шестерок понакидал, хотел как липок ободрать, голышом по миру пустить, повеселиться всласть… Да только вправду сказывают: коли не повезет, так и Баба-яга лешеней понесет. В общем, побили их шестерки всех моих тузов. Я, понятное дело, в крик: «Как так! Не может того быть!» А делать нечего, расплачиваться надобно. Пришлось, как обещался, белок звать. Прискакали ко мне не стадо – два худосочных бельчонка. Сказали: мор, мол, на них напал, все облезли так, что людям на глаза стыдно казаться. Я охотникам так и объяснил: бракованные, мол, нынче белки пошли, вы лучше стадо зайчат забирайте, они жирнее будут. Охотники согласились: нам, дескать, без разницы, кого брать, главное, чтоб не с пустыми руками к женкам возвращаться. Я зайчат кликнул. Те прискакали, на задние лапки встали, ждут, чего еще скажу. Я не сказал – закричал, да не им – охотникам: «Стреляйте, тудыт-растудыт, чего сидите, таращитесь!» Охотники ружья похватали, а стрелять не могут. «Не могём, – говорят, – стрелять в упор – пущай они улепетывают, нам так сподручнее». Я опять в крик:
«Бей, телячье племя, не то разбегутся, не соберешь!» А те, знай, свое талдычат:
«Ты проиграл, ты ушканов и бей, а мы, сказано, не могём!» В общем, пока мы рядились- судились, зайчата мои кто куда разбежались. Я, понятное дело, на охотников осерчал, уходить собрался, а те не пускают, за руки хватают. Я им: покель!
Они мне: плати! Я им: шиш! Они мне – ружья в бок. Словом, еле отбился… Хотя, конечно, дело не в охотниках. Просто все-то у меня в ту поры шиворот- навыворот шло. Напугать кого хотел, сам впросак попадал, жениться вздумал, невесты, меня увидав, в обморок рядами валились. Сам собирался с устатку прилечь, невесты с земли подымались, приставали, замуж просились. Ну а разило от меня так, что и ныне без содрогания не могу вспоминать… Так бы, думаю, и сгинул, кабы не Баба-яга. Увидала она такое дело, сказала: чую, леший, что-то тут не чисто.
И ну, давай меня крутить, вертеть, на солнце разглядывать. А потом как на весь лес закричит: «Вот я вас, вредных, сейчас головешкой-то раскаленной, начиная с первого, ожгу! Вот я вас, окаянных, кончая двенадцатым, прижучу! А ну кыш отсель!» Мне страшно стало, а им, видать, еще страшней. Соскочили с меня, стоят плечом к плечу, дрожат на ветру, трясутся.
— Кто стоят, дрожат, трясутся? – спросил Алексей Алексеевич. – Неужто злыдни?
— Они. Все как один, двенадцать родных братьев!
— Что вы говорите?!
— Ну, тут, конечно, потеха знатная началась – столько времени прошло, до сих пор приятно вспомнить. Уж как мы злыдней этих по лесу ни гоняли, уж как мы их по пояс в землю ни вгоняли, уж как мы над ними ни измывались, ни куражились, ни тешились, а все одно мало казалось, хотелось еще что-нибудь смешное сотворить.
— И что вы с ними сделали? Погубили?
— Знали б как погубить, исказнили б, даже не сомневайся! А так как не знали, не могли, в кисет обратно запихали да строго- настрого наказали старичку-боровичку их подальше от леса спровадить.
— И что он сделал?
Леший пожал плечами. Сказал, что старичок- боровичок кисет со злыднями в кошелку какого-то бедолаги- грибника подложил.
— А злыдни – вот ведь паразиты какие! – нам, помнится, всё грозились. Пожалеете, пищали, что с нами связались! Мы, дескать, вам лесовикам еще отплатим, еще попомним обиду нашу.
Леший ладонь в фонтан опустил, на развеселившуюся рядом детвору задумчиво поглядел, сказал, что, похоже, вчера вечером того самого бедолагу- грибника в кафе повстречал.
— Он за соседним столиком спиной ко мне сидел, сообедничал. Водичку из бутылочки хлебал да салатиком постным закусывал.
— Что вы говорите! – ахнул Алексей Алексеевич. – А как вы догадались, что это он?
Леший ответил:
— По запаху. От него разило, как от меня тогда.
— Кислотенью?
— Да нет! – поморщился леший. – После того как злыдни на меня напали, от меня по-другому разило – ты не путай!
— Как?
— Как, как? Безпроторицей, должно быть. Бедностью.
— Как вы сказали? Безпроторицей?
Леший глаза прищурил, на солнце посмотрел. Сказал, немного подумав, что у каждой избы есть свой особый ни с чем несравнимый дух.
— Другого такого во всей деревне не сыщешь, сколько б дворов в ней не было.
И только у бедняков дух всегда одинаков… К таким иной раз войдешь, глянешь: вроде, все, как у всех: щи в печи, на столе калачи. А принюхаешься, почуешь запах пустого хлебного ларя, поймешь, что и щи-то в печи, небось, несолоны, и калачи-то на столе, видать, со звонцом, и из нужды-то хозяевам век выбираться– не выбраться… Так вот и от меня в ту поры разило. И от бедолаги- грибника, которому старичок- боровичок кисет со злыднями подложил, тоже так должно разить.
Тут мимо резвившейся у фонтана детворы стая бродячих собак пробежала.
Одна из них с черными пятнышками над глазами внезапно остановилась, на мальчика, в мяч игравшего, внимательно посмотрела и за ним вдогонку припустила.
Тот как ее заметил – заплакал, закричал. Другие дети тоже закричали, заплакали.
И взрослые от страха за своих детей заорали, руками замахали. И собаки, испугавшись поднявшегося крика, зарычали на всех подряд, того гляди, накинутся, начнут в клочья рвать.
Не понравилось лешему то, что в поднявшемся шуме-гаме его голос потонул.
Встал он в полный рост. На собак грозно зыркнул, зыкнул, кулак огромный показал.
Те, как его увидали, зык услыхали, хвосты поджали, на полусогнутых лапах прочь попятились.
Дети сразу реветь перестали, в объятья родителей кинулись. Родители объятья раскрыли, навстречу детям поспешили. Все обнимались, целовались, радовались.
И только один господин в серой шляпе никого не обнимал, ни целовал – к лешему пристал. Шляпу перед ним приподнял, голову приклонил, представился честь по чести:
— Валентин Валерьянович из Пригородного. Будемте, значит, знакомы.
— Чего надо? – вежливо поинтересовался леший.
— Хотел поблагодарить за своевременное вмешательство. Здорово вы жучек прижучили, очень мне даже понравилось… Расскажите: как вам это удалось?
Приятно лешему такие слова слышать. Он плечами скромно повел, глаза потупил, сказал, что, ежели дотошно разбираться, то ничего мудреного в этом деле нет. Надо просто тех, кого хочешь напугать, сильно невзлюбить, и тогда, те, кого сильно невзлюбил, сами тебя бояться будут.
— А уж как я собак терпеть не могу, особливо двоеглазок, каждый в лесу знает!
— Да, да, да! – закивал Валентин Валерьянович с довольным видом. – Удивительно, как всё просто! А скажите, пожалуйста, этот ваш метод на змей тоже действует? В том смысле, что смогли бы вы, ну, скажем, так их запугать, чтобы они, гады, не вздумали кусаться?
Хотел леший ответить, да не успел – к нему два полицейских подошли, документы предъявить потребовали.
— Какие документы, – опешил леший. – Не брал я ничьих документов.
Он еще не знал, кто такие полицейские, чего от них ждать, но чутьем звериным исходившую от них опасность сразу почуял.
— Он правду говорит, – подтвердил Алексей Алексеевич. – Нет у него никаких документов. Он леший.
«Кто он такой, мы и сами видим, не первый год служим, – ответили полицейские. – Поэтому-то и просим справку об освобождении показать».
— Вы не поняли: он только вчера утром из лесу вышел!
«Из лесу, из тундры, из городского изолятора – нам без разницы! Вышел – обязан при себе справку иметь! Таков порядок!»
— Нет у него никакой справки. И никогда не было!
Полицейские в ответ руками развели: дескать, нет так нет, и предложили вместе с ними в отделение проследовать.
Тут в разговор Валентин Валерьянович вступил. Сказал, что артист по фамилии Леший – известный укротитель одичавших зверей – документов с собой не носит, потерять боится.
— Как, впрочем, и все мы – почитатели его таланта.
Родители детей тут же хором подтвердили: да, дескать, правильно: он – укротитель, а мы все как один – его поклонники без документов. И дети родителей то же самое сказали. И Алексей Алексеевич. После чего за спину Валентина Валерьяновича спрятался, принялся оттуда за тем, что происходило в парке, дальше наблюдать.
Ну а дальше произошло то, что и должно было по задумке Валентина Валерьяновича произойти. Полицейские под нажимом родителей с детьми от лешего отстали, за доставленное беспокойство извинились. Перед тем как проститься, посоветовали при такой физиономии паспорт с фотографией всегда с собой носить.
— Чтоб никаких недоразумений впредь не возникало.
Дети с родителями тоже вскоре разошлись. Один Валентин Валерьянович никуда не пошел – рядом с лешим стоять остался.
Сказав, хорошо все то, что хорошо кончается, повторил вопрос: можно ли змей запугать так, чтоб они перестали кусаться?
— Отчего ж нельзя, – ответил леший. – Любую тварь запугать можно. И гадов тоже. Да только зачем их пугать, ежели они сами всего на свете боятся?
После чего еще раз полицейским вослед поглядел, еще раз облегченно выдохнул, сказал, что жизнь – штука, конечно, приятная, вот только пользоваться ею надобно так, чтоб и самому было хорошо и другим не страшно.
— А не так, как полицейские ваши с гридней. Сами шуток не понимают и другим проходу не дают.
Валентин Валерьянович согласно кивнул. Сказал, что жизнь хороша здесь, в уютном теплом парке, а не в тюрьме, куда его, дрессировщика, стражи правопорядка чуть было не упекли.
— Стены там, говорят, склизкие, полы под ногами холодные, оковы на руках железные. В нее раз попадешь, на волю уже не выберешься – даже не мечтай.
Передернуло лешего от таких слов. Он еще раз водичку из бассейна хлебнул, еще раз на солнышко глянул и пригласил Валентина Валерьяновича в лесу погостить.
— Всё, что хочешь, для тебя, мил человек, сделаю за то, что от полицейских меня оборонил. Хочешь – стада лисиц, куниц нагоню, хочешь – у недруга твоего дорогу украду, под выскорью прикорну. А хочешь – елью мохнатой покажусь, белым мхом расстелюсь, только ты, Валентин-свет, уж будь добр, не хвастай моим уменьем, не кажи меня твоим товарищам – не то волюшку на неволюшку наведу, худо тебе придется!
Валентин Валерьянович в ответ только грустно улыбнулся. За приглашение лес посетить вежливо поблагодарил, сказал, что проблемы серьезные, дела скорбные, в городе его цепями стальными держат, вырваться не дают.
— Что такое? – деловито осведомился леший. – Ну-ка, мил человек, давай, сказывай! Чем смогу, помогу, как ты мне чем смог помог – я благодарный.
— Не беда со мной приключилась, а одно большое несчастие, – начал свой печальный рассказ Валентин Валерьянович. – Доченька- дочурка моя заболела.
А я вместо того, чтоб ей, бедной, помочь, банкира богатого богаче прежнего сделал.
— Какого банкира?
— Медяшкина… Слышал о таком?
— Нет, – покачал головой леший. – Кто это?
— Самый большой кровопийца в городе… Узнал он про то, что я для моей больной доченьки- дочурки средство верное нашел – магический камень от всех болезней, рубином называется, – и подослал ко мне этих… не знаю, как и назвать-то…
— Гридню в галстуках? – подсказал леший.
— Ну да, типа того, гридню… В общем, вдесятером они на меня напали, рубин-камень отобрали… Всего-то два квартала до дома не дошел, всего-то две улицы не донес.
Заплакал Валентин Валерьянович, горючими слезами залился. Из кармана платочек беленький вынул, слезы на щеках соленые вытер, сказал, что доченьку его дочурку теперь уж, видно, не спасти, потому как ни в больницу её не кладут, ни доктора с кандидатами наук не берутся лечить, выхаживать.
Услыхав о том, возжелал леший справедливости. Рукава пиджачные закатал, сапоги устюжские подтянул, усмехнулся усмешкой не доброй – злой. Велел с банкиром Медяшкиным его свести.
— Поговорю с ним по-плохому, коль по-хорошему он уж, видать, не понимает!
— У-у-у! Куда тебе! – махнул на него рукой Валентин Валерьянович. – Гридни взяли за правило толпой многочисленной его охранять, никого без разрешения на пушечный выстрел не подпускать.
Удивился леший: как, мол, так.
— Что за правило такое? Сколько лет живу, а доселе о таком даже не слыхивал.
— Правило это, самое что ни на есть обыкновенное, – вступил в разговор Алексей Алексеевич. – Закон сохранения называется. Чем больше людям пакостишь, тем больше людей для охраны требуется.
Леший над словами Алексея Алексеевича задумался. Хотел опять что-нибудь умное сказать, однако ничего умного, как назло, на ум опять не приходило. А приходило на ум одно зло – найти, схватить, в клочья разорвать.
— Так что же теперь, Валентин-свет, делать-то?
Валентин Валерьянович предложил ради спасения доченьки- дочурки рубин этот как-нибудь выкрасть, тем более что место, где Медяшкин его прячет, всему городу хорошо известно.
— И где ж он его прячет? – спросил леший. – Небось, в земле под спудом?
— Да нет. Он его прячет в своем особняке, в террариуме со змеями.
— Что значит «в террариуме»?
— Это значит в стеклянной такой коробке без крышки.
Не понял леший, что значит «в стеклянной коробке без крышки», но переспрашивать не стал, невежества своего постеснялся. О другом решил спросить: 181 Николай Андреев — Зачем ворованный камень в террариуме прятать, ежели какие- нибудь незваные гости его могут увидать да куда не следует донести?
Валентин Валерьянович ответил: именно для того, чтобы гости – званные и незваные – этот камень могли увидеть и позавидовать ему, Медяшкину, он, Медяшкин, его в прозрачный террариум и поместил.
— А чтобы гости – сплошь банкиры с финансистами – рубин по привычке не стащили, не обналичили, в оффшор не перевели, змей ядовитых велел напустить.
После чего горестно вздохнул, глаза потупил, спросил жалобным голосом: согласны ли они помочь дочери его дочурке камень магический вернуть.
Леший без колебаний ответил:
— Согласен!
Алексей Алексеевич секунду другую подумал или просто сделал вид, что подумал, и тоже согласился рубин- камень вернуть, заодно порушенную справедливость восстановить.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПОХИЩЕНИЕ РУБИНА

Пока Алексей Алексеевич с лешим в кустах прятались, Валентин Валерьянович вдоль забора, окружавшего особняк банкира Медяшкина, медленно прохаживался.
У калитки остановился, в замочную скважину одним глазом глянул, две спицы воткнул, дверь отворил и лешего с Алексеем Алексеевичем к себе тихонечко подозвал.
— Здорово это у вас получилось, – похвалил Алексей Алексеевич. – Откуда такое мастерство?
— Да так, – усмехнулся Валентин Валерьянович. – Случайно вышло.
Во дворе было тихо и светло. Справа под светящимся фонарем ажурная беседка виднелась, слева в бассейне черная вода под ветерком лениво колыхалась, спереди расстилалась прямая дорожка к особняку.
Едва Валентин Валерьянович на нее ступил, как из-за беседки свора черных сторожевых псов выскочила, зубы оскалила, зарычала.
Валентин Валерьянович тоже молчать не стал, «Помогите!» – закричал.
Пока Алексей Алексеевич соображал что делать, куда бежать, леший на громче всех рычащего пса зыкнул, в глаза ему зыркнул, погрозил мохнатым кулаком:
— Вот я те!
Пес, как зык лешего услыхал, кулак увидал, на месте застыл, потом назад попятился. Другие псы тоже назад попятились – тоже пожалели, что ни на тех напали, не тогда, когда надо, растявкались.
Установил леший во дворе тишину- порядок, к Валентину Валерьяновичу подошел, на ногах устоять помог. Левой рукой локоток поддержал, правой – плечо приобнял, повелел в дом вести, показывать, где банкир, кровопивец, рубин- камень прячет.
— Уж больно дочери- дочурке твоей его снести не терпится.
Валентин Валерьянович в ответ благодарно улыбнулся. Испарину на лбе платочком промокнул, дрожь в коленках унял, сказал, что с детства имел искреннее отвращение ко всему, что на бегу царапало, на лету жалило, под одеялом кусало.
После чего из кармана план дома вынул, в нижнем углу которого надпись «Гражданпроект» стояла, приказал стеклянную дверь искать.
— От нее, – пояснил, – прямой коридор в гостиную с террариумом ведет.
Дверь, о которой речь шла, из дома прямо во фруктовый сад выходила. Валентин Валерьянович спицами в ее замке поковырял, отворил, внутрь вошел и Лехе с лешим вой ти предложил.
Сказал, что теперь можно ничего не бояться – здесь их никто не услышит.
— Все еще днем уехали. Так что не стесняйтесь, заходите!
Перед тем, как вой ти, Алексей Алексеевич спросил, как это ему удается так ловко замки открывать.
— Или вам снова, скажете, повезло?
Валентин Валерьянович ничего не сказал, только руками удивленно развел.
На часы весело глянул и предложил идти рубин искать, справедливость восстанавливать.
Рубин, размером с небольшое куриное яйцо, лежал на атласной подушке внутри стеклянного террариума, днище которого устилали лениво извивающиеся гадюки.
Леший руку к нему протянул и тут же одернул, будто к непрогоревшим углям прикоснулся.
— Ишь ты, какой горячий!
Рубин от прикосновения угрожающе вспыхнул, холодным светом замерцал.
— Что вы тянете? – Валентин Валерьянович заныл. – Скорее!
— Не могу! Ледяной, а жжет, как огонь.
Не стал Валентин Валерьянович дожидаться, когда леший в себя придет, руку в порядок приведет, сам к террариуму подошел.
Увидев его, гадюки головы подняли, угрожающе зашипели.
Валентин Валерьянович отступил, но не отступился – попросил лешего умение свое показать – гадов диких утихомирить.
Гадюк, как было прошено, леший утихомирил, а рубин опять взять не смог – опять холодом до костей обжегся.
Расстегнул он ворот рубахи и жалобно сказал:
— Неможется мне что-то. Будто кто воздух из груди высосал.
Валентин Валерьянович на наручные часы посмотрел, с ноги на ногу в нетерпении переступил, предупредил, что времени у них почти не осталось.
Леший с духом собрался, еще один шаг к террариуму сделал. Но тут же покачнулся, за плечо Алексея Алексеевича схватился, голову на грудь уронил. Прошептал, что сила могучая, лесом выкормленная, его вконец покинула – дышать нечем стало.
— Ну что же вы? – Валентин Валерьянович чуть не заплакал. – Давайте хватайте его!
— Не могу, мил человек…
Поняв, что от лешего проку боле нет, Валентин Валерьянович к потолку руки воздел, слезным голосом воскликнул:
— Ну что за непруха такая! Вот он, камешек, бери да беги, так нет же… Что же делать, что же делать, что же делать? Ничего в голову не приходит…
— Надо усилия наши объединить, – посоветовал Алексей Алексеевич. – Может, тогда что получится.
— Что вы сказали? Объясните!
Не стал Алексей Алексеевич ничего Валентину Валерьяновичу объяснять. Ладонь свою на лапище лесовика положил, в террариум опустил и, дождавшись, когда гадюки испуганно пригнутся, камень взял. В воздух подбросил, на лету поймал, сказал, что ни капельки-то он не жжет.
— Вам, дядя леший, видно почудилось.
Не в силах возразить, леший только головой слабо качнул. Прошептал:
— Мне бы, братцы, в лес сейчас… где ветер шумит… где волки воют… где травка моя любимая растет…
Вспомнил он ее – прямую, стройную – протяжно вздохнул. Поправил в петлице пиджака малиновый цветочек с ее стебелька – слезинку уронил.
Промолвил жалобно:
— Домой… в лес хочу.
Алексей Алексеевич рубин Валентину Валерьяновичу передал, сам к лешему подошел. Спросил, чем может помочь.
— Выведи меня отсель, – хныкнул тот. – Душно… Душа будто в силках томится.
Помог Алексей Алексеевич лесовику – плечо подставил, к выходу повел. У порога, из сил выбившись, передохнуть предложил.
— Ничего- ничего, Лексеич, – словно в бреду пробормотал леший. – Потерпи чуток… Вот вернемся в лес, я тебя отблагодарю, в рощицу свою сведу… Покажу, как глухари токуют… как лиса учит щенят мышковать… как лоси воду из ручья пьют… Ты когда- нибудь видал, как лоси воду из ручья пьют?
Покачал Алексей Алексеевич головой из стороны в сторону, сказал: нет.
— Да ты что? Ну, значит, ничего-то ты, паря, в своей жизни еще не видал…
А вот я не раз тому свидетелем был… Согнут они ноги тонкие… на край бережка зеленого опустятся… голову приклонят… ноздрями поведут туда-сюда и зашлёпают губой по воде – глаз не оторвешь.
Погладил Алексей Алексеевич лешего по плечу. Сказал, что они обязательно все это увидят, надо только постараться лес спасти.
— Постараемся, – открыл глаза леший. – Мне б сил каплю да воздуху глоток.
Тут с улицы протяжный вой сирены раздался. Алексей Алексеевич с лешим одновременно в окно посмотрели, бегущих по дорожке к дому людей с автоматами увидели, ахнули: «Полиция!»
Вскочил леший на ноги, закричал:
— Где рубин- камень?
— У Валентина Валерьяновича.
— Где Валентин-свет?
Оглядев комнату, Алексей Алексеевич недоуменно плечами пожал.
— Не знаю. Только что был здесь… Похоже, ушел.
— Как так! Не может того быть! Это ж первый приличный человек, какого я доселе встречал!
Хотел леший добавить про то, какой Валентин заботливый отец, да не успел – Алексей Алексеевич его за руку схватил, к выходу повел.
Вышли они в коридор и совсем растерялись – впереди огоньки фонарей сверкали, позади – ботинки угрожающе стучали. Куда идти?
— Что дальше? – крикнул леший.
— Идите сюда, – ответил чей-то детский голосок.
— Куда «сюда»?
— Сюда!
В то же мгновение одна из многочисленных дверей в коридоре сама собой открылась.
— Бегите по ступенькам вниз! Я буду вас сопровождать!
— Кто «я»? – подняв голову, спросил леший.
— Я, Барабашка. Спускайтесь вниз, никуда не сворачивайте.
Ринулись Алексей Алексеевич с лешим в открытую дверь. По тесной лестнице сбежали, узкую комнату пересекли и оказались в освещенном гараже с автомобилями.
— Барабашка! Дальше что?
— Садитесь в «порше» и езжайте. Я сейчас ворота открою!
Прежде чем последовать примеру Алексея Алексеевича, севшего за руль красного автомобиля с эмблемой скакуна на капоте, леший невидимому барабашке рукой помахал, за помощь поблагодарил.
— Не за что, – ответил тот. – Мы ж, боженята, должны помогать друг другу.
Правильно?
— Правильно. И все равно, спасибо, брат!
— Если еще что понадобится – зови. Нас в городе много.
— Договорились. Коли нужда появится – обязательно позову.
Прыгнул леший в автомобиль. «Порше» рассерженным голосом взнузданного жеребца взревел и на глазах изумленных полицейских красной ракетой из открывшихся настежь ворот гаража банкира Медяшкина вылетел.

* * *

Долго после этого случая леший не мог в себя прийти. Сидя на скамейке парка, он весь вечер то громко кряхтел, то шумно пыхтел, то вздыхал протяжно. Наконец не выдержал, сказал:
— Нет, ну надо же! Ушел, даже слова доброго на прощанье не вымолвил.
— Это вы про кого? – спросил Алексей Алексеевич. – Про Валентина Валерьяновича?
— Про кого ж еще-то? Про него, неблагодарного.
Алексей Алексеевич пренебрежительно рукой махнул. Сказал, что Валентин Валерьянович никогда у него особого доверия не вызывал.
— Он всегда мне каким-то неискренним казался, ненастоящим.
— Это да, – согласился леший. – Это в нем есть… Зато вспомни, как он доченьку свою дочурку любил. Не каждый, доложу тебе, на такое способен.
С тем, что Валентин Валерьянович свою дочь любил, Леха спорить не стал, однако заметил, что все взрослые невзрослых должны любить, жалеть, защищать, причем не только своих, но и чужих тоже.
Леший сначала согласился – так-то оно, дескать, так – потом не выдержал – возразил. Сказал, что «должны» и «обязаны» не одно и то же.
— Что вы имеете в виду? – спросил Леха.
Леший сказал, что имеет в виду некоторых отцов- матерей, которые по лютой злобе или вящему недомыслию детей своих проклинают.
— И что?
— А то, что некоторые из них сразу после этого ко мне попадают. Я их, конечно, наравне с лешенятами моими уму-разуму учу, воспитываю, как умею, да только, чую, не впрок им мое учение идет.
— Что так?
— А так… В школу, если они к папке- мамке потом возвращаются, их почему-то не берут – прочь гонят, сверстники с ними не играют – чураются, соседи сторонятся – поврежденными обзывают. А чего их чураться? Они ж нормальные дети, почти как мои лешенята – малость что слабей, да шаловей.
Хотел Леха лешему высказать все, что о нем, как о воспитателе, думал, да не посмел. Решил, что главная вина все-таки на горе-родителях лежит, которые по глупости своих детей прокляли.
Алексей Алексеевич лицо свое в сторону отвернул, газету, кем-то забытую, со скамейки взял да уткнулся в нее так, будто век ничего, кроме магазинных вывесок, не читал.
Леший решил не мешать. На яркий фонарь сквозь ресницы лениво посмотрел, зажмурился, сказал, что как бы там ни было, а зла на Валентина он не держит.
— Сам посуди: чего на него, неблагодарного, обижаться? Дело он свое родительское сделал, рубин- камень для дочки- дочурки добыл – вот теперь пущай она живет, здравствует, отца своего улюботворяет… Правильно я говорю?
Алексей Алексеевич сухо кивнул, дескать, правильно. Потом газету к глазам поближе поднес, сказал:
— Нет.
— Как так нет?
Не привык леший к тому, чтоб ему перечили, не соглашались, сам привык всем перечить, не соглашаться.
Оторвал он газету от Алексея Алексеевича – Алексея Алексеевича от газеты, на голову ему нахлобучил и предельно вежливо, не фырча, не рыча, лишь слегка повысив голос, повторил вопрос:
— Так я правильно говорю? Али как?
Снял с головы своей Алексей Алексеевич газету. Лешему под нос сунул, предложил прочесть то, что в ней написано.
Поскучнел от такого предложения лесовик, погрустнел. Глаза стыдливо отвел, буркнул, что еще не обзавелся дурной привычкой резы, черты, буквы без надобности читать, глаза лишний раз мозолить.
— У нас в лесу без букв прожить можно, а без глаз нельзя. Понимать надо.
— Это я понимаю. А вот вы понимать того, что нас обманули, кажется, вовсе не хотите!
— Как так обманули?! – вскочил со скамейки леший. – Когда? Где? Кто посмел?
— Кто, кто? Любимчик ваш Валентин Валерьянович! Кто ж еще-то?
Посмотрел леший Алексею Алексеевичу в глаза, словно по их выражению догадаться хотел, о чем речь пойдет. В сторону газеты кивнул, дескать, давай, читай, пока по шее не схлопотал, и обратно на скамейку сел – слушать.
Алексей Алексеевич газету ребром ладони торопливо расправил, к фонарю придвинулся, чтоб как можно больше света от лампы на нее падало, прочел:
«…Загадочная история с приобретением банкиром Медяшкиным крупного рубина продолжает обрастать скандальными подробностями. Как нам стало известно из достоверных источников, рубин, обладающий, по мнению эзотериков, способностью отпугивать злых духов, принадлежит к коллекции так называемых «рубинов Максимилиана», и был поднят «охотниками за сокровищами» с затонувшего парохода «Мерайда». Если это так, а в том, что это так, сомнений практически не осталось, то господину Медяшкину в скором времени, вероятно, придется ответить на ряд неприятных вопросов, связанных с приобретением и ввозом в страну похищенных драгоценностей. Впрочем, если обратиться к истории «рубинов Максимилиана», это далеко не самая большая неприятность, что грозит их владельцам.
Так, например, немецкий авантюрист Ганс Герман, который в 1851 году привез эти камни из Индии, а потом за немалые деньги продал семейству Габсбургов – правящей в то время династии Австро- Венгрии, – был вскоре жестоко убит жрецами ограбленного им храма. Нового владельца рубинов – Максимилиана Габсбурга, императора Мексики – расстреляли после того, как союзные вой ска, возведшие его в 1867 году на престол, бежали из страны. Но и это не всё. В 1911 году мексиканское правительство, решив вернуть «нехорошие» камни семейству Габсбургов, отправило их в Нью- Йорк на пароходе «Мерайда». Однако до пункта назначения им добраться не удалось – неподалеку от входа в Чесапикский залив пароход в тумане столкнулся с военным американским кораблем «Адмирал Фаррагат» и затонул в пятидесяти милях от мыса Чарльз. Стоит отметить, что суммарная стоимость рубинов на тот момент оценивалась экспертами страховых компаний в двадцать пять миллионов долларов. Однако «Мерайда» – далеко не последняя жертва «рубинов Максимилиана». По данным береговой охраны США еще как минимум два человека погибли во время подводных поисков затонувших камней.
О том, сколько их – неудачливых и безвестных «охотников за сокровищами» – не попали в официальную статистику, можно только догадываться…»
Пока Алексей Алексеевич читал, леший, не шелохнувшись, сидел, молчал. Потом, когда тот закончил, колено на колено положил, спросил: ну и что?
— То, что рубин нехороший, я и без твоей газеты знаю – вон, до сей поры отдышаться не могу. И что он в крови людской не раз купался, по нему с закрытыми глазами видать… Я другого не пойму: Валентин-то тут при чем?
Алексей Алексеевич объяснил.
— Если верить газете и тому, кто ее написал, рубин немалых денег стоит. Откуда они взялись у банкира, понятно – мы ему сами в кошельках принесли и сами, очереди в кассу отстояв, в его кошелек вложили. А вот откуда миллионы у жителя рабочего поселка, большой вопрос. И потом… Вам не кажется странным, что грабитель, я имею в виду Медяшкина, награбленное напоказ выставил?
Леший плечами пожал, сказал, что Медяшкин не только рубин- камень напоказ выставил, он еще богатым домом с нерусскими автомобилями, не таясь, кичится.
— И ничего… Никого это у вас, как погляжу, не смущает.
— Это потому никого не смущает, что дом с иномарками у нас, в России, за награбленное давно не считается. А вот драгоценный камень с богатой историей, совсем другое дело. Короче! Обманул нас Валентин Валерьянович! Как пить дать, обманул! Никто рубин у него не отнимал и дочку- дочурку его не обижал – он ее, скорее всего, выдумал, чтоб нас разжалобить. И не порушенную справедливость мы с вами восстанавливали, а вору-домушнику пособничали!
Выслушал леший Алексея Алексеевича – ни разу не перебил. Потом руками развел, промолвил, обращаясь к газете:
— Эх, Валентин, Валентин, пес ты смердящий… Я ж тебе – одному единственному человеку во всем городе поверил, а ты… Хуже лесогубов оказался.
— А что самое плохое в этой истории, знаете?
— Что?
— То, что нас с вами, должно быть, уже ищут!
— Кто?
— Полиция с гридней Медяшкина – вот кто!
Не дождавшись ответной реакции на свои слова, Алексей Алексеевич ехидным голосом спросил, почему он, дядя леший, не интересуется тем, с какой целью их полиция с гридней ищет.
— Сам знаю, – последовал ответ. – Видать, поколотить хотят, изверги.
— Это правда. Да только не вся. Главное, чего они хотят, – рубин вернуть.
— Так у нас же его нет!
— А они, думаете, об этом знают? Они знают только то, что видели. А видели они одного солидного мужчину, сидевшего за рулем угнанного «порше», да какого-то волосатого в дурацкой фуражке. Всё!
Леший на ноги вскочил, спросил: чего ж они тогда сидят-ждут?
— Бежать надобно!
— Куда?
— В лес, вестимо!
— А когда лес вырубят, куда бежать прикажете?
Ответить на этот вопрос леший не смог. С головы картуз снял, волосами тряхнул, очами сверкнул, сказал, что из леса ему подаваться некуда – кругом, куда ни кинь, одни поля голимые.
— Ну вот, – вздохнул Алексей Алексеевич. – Значит, первым делом надо лес спасать. Лес с Борисом и дедом Егором спасем, тогда и будем думать, куда бежать.
— Так ведь поймают нас, Лексеич! Поймают и поколотят! Сил-то у меня здесь, в городе, совсем нету, постоять за себя нечем!
— Значит, надо сделать так, чтоб нас не поймали, не поколотили – то есть выход какой- нибудь найти.
Задумался над этими словами леший, в себя ушел. Брови к переносице сдвинул, темечко почесал, спросил: может, им для начала стоит Валентина- домушника сыскать?
— Сыщем его, морду набьем, рубин отберем, Медяшкину вернем, пущай он, мироед, им подавится.
Решив, что говорить тут больше не о чем – все, что надо было, им сказано – картуз на голову водрузил, рукава пиджачные закатал, велел Алексею Алексеевичу со скамейки подыматься да в город идти.
Алексей Алексеевич согласно кивнул, дескать, хорошая мысль, дельная, но при этом даже не шелохнулся. Спросил, знает ли он, сколько народу в городе проживает.
— Нет. А сколько?
— Миллион.
— Да ты что! – ахнул леший. – Неужто целый миллион?
Опустился он на скамейку, принялся в уме прикидывать, много ли живности в его лесу обитает. Всех, кого мог, счёл: боженят, зверей, птиц. Не поленился, грызунов со змеями присовокупил, а все одно меньше получилось.
— Это ж сколько вам еды-воды надобно? А ягод? А грибов? А дров? Прорва!
— Вот… А теперь скажите, как среди миллиона людей нужного нам человека найти?
— Даже и не знаю. А вправду, как?
— По адресу. Каждый дом свой адрес имеет. Найдем дом, найдем и человека.
Адрес свой Валентин Валерьянович назвал, если, конечно, не солгал – поселок Пригородный. Но пешком мы туда не дойдем – далековато будет. И к «порше» возвращаться нельзя – его, должно быть, полиция уже нашла. Поэтому… – Алексей Алексеевич ноги вытянул, глаза закрыл, – предлагаю, пока автобусы ходить не начали, немножечко вздремнуть.
Хотел леший возразить, да опять не знал как. В глубокой задумчивости вдоль аллеи туда-сюда прошел, носком устюжского сапога подошву ботинка Алексея Алексеевича тихонечко тронул, спросил вежливо: чего они будут делать, ежели Валентин – пес смердящий – им соврал?
— Если Валентин Валерьянович солгал, – не открывая глаз, сонно пробормотал Алексей Алексеевич, – в институт «Гражданпроект» пойдем. Там будем его следы искать.
— Почему там?
— Потому, что у него на руках был план дома, выполненный в этом институте.
— И что?
— А то, что он либо сам его оттуда вынес, либо кто-то из сотрудников помог.
То есть и в том, и в другом случае его должны там знать… Я понятно объяснил?
Леший молча кивнул, дескать, понятно. С уваженьем на Алексея Алексеевича поглядел и молча, дабы не потревожить, в сторонку отошел.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ЗЛАТА

Проснулся Борька оттого, что по полянке еще один всадник проскакал. Лицо, волосы у него были белыми, одежда белая и сбруя на белом коне сверкала подобно выпавшему под утро рождественскому снегу.
Борька снова не испугался, только пуще прежнего удивился.
«Кто это проскакал? А главное, куда и зачем?»
Однако настоящее удивление он испытал, когда повстречал девушку, что на полянке цветы рвала, венок плела да песню вполголоса пела. Песня была грустная, красивая, на старинный манер.

У ворот берёза зелена стояла,
Веточками махала.
На той берёзе русалка сидела,
Рубаху просила:
«Девушки, молодухи, дайте мне рубаху
Хоть худым худеньку
Да белым беленьку…

Слушал Борька девушку- певунью, а сам думал- гадал, откуда она взялась и как здесь, в этой глухомани, оказалась. Осмотрел её с головы до ног, а как в глаза заглянул – обо всём, что думал, забыл, настолько она ему приглянулась. Не тоненькая, не толстенькая, не высокая, не низкая, а как раз такая, какая надо, и возраст подходящий – не молодой, не старый. На головке – кудри золотоволосые, на ножках – сапожки красные, в глазах – океан бескрайний без дна и спасительных берегов.
Девушка взгляд его поймала – осеклась. Венок за спину спрятала, глазки потупила, спросила, не напугала ли его часом.
Борька солгал: нет.
— А песня моя тебе понравилась?
Борька честно ответил: да.
— Хочешь еще послушать? Я не допела.
— Хочу.
Улыбнулась ему девушка улыбкой ласковой, нежной. Подбородок приподняла, губки малиновые приоткрыла, продолжила тихим голоском:

На Греной неделе на кривой берёзе
Русалки сидели,
На девок глядели:
«Девушки- сестрички,
Дайте нам споднички,
Молодички- лебёдки,
Дайте нам намётки.

Допела девушка песню свою, венок из-за спины достала, сказала, цветы тонкими пальчиками перебрала, что для суженого своего плела.
— Вот спущу вниз по реке, кто первым найдет его, тот суженым моим и станет.
Усмехнулся Борька. Головой покачал, сказал:
— Это вряд ли.
— Почему?
189 Николай Андреев — Реки здесь нет.
Девушка с немым удивлением на Борьку уставилась – не поверила тому, что во всём лесу одной маленькой речки для её венка не найдется.
Борька молча кивнул, дескать, так и есть – я не лгу, а сам опять вопросами задался: кто она такая, что здесь делает, куда путь держит.
— Ах как жалко! – Девушка руку с венком опустила, пригорюнилась. – А я так надеялась.
— Не переживай. Если хочешь, я тебя к реке как-нибудь сведу.
— Сведи.
— И сведу! Только не сейчас. Сейчас я другим делом занят.
Рассказал он девушке обо всем, что с ним и с его начальником Алексеем Алексеевичем приключилось, – и про лешего, и про птицу Гамаюн, и про ее пророчество вещее. Одного рассказывать не стал: что с ними станется, если Алексей Алексеевич из города ни с чем вернется.
Девушка, как рассказ услыхала, меч-траву найти загорелась.
— Ты возьми, – попросила, – меня с собой. Увидишь, я тебе пригожусь.
Обрадовался Борька – о спутнике таком он даже мечтать не смел.
Однако не сразу взять согласился – потом. Сперва брови нарочито нахмурил, важный вид принял, протянул задумчиво:
— Ну, не знаю… Надо бы разрешенье у родителей твоих или старших братьёв спросить. Кстати, где они?
Хотела девушка ответить, да, видно, забыла, что сказать собралась. Венок на голову возложила, лобик наморщила, о меч-траве стала говорить.
— Я вот чего думаю… Неспроста ее люди именем таким нарекли. Видать, листья у неё или что другое острое.
Борька спорить не стал. Спросил только, как её саму родители нарекли.
— Златоцветой, – ответила девушка. – Или Златой… А тебя?
— Борей. Можно просто Борькой.
Как бы пробуя слова на вкус, девушка дважды повторила: «Боря- Борька. Боря-Борька». Потом подумала и сказала, что будет его Борей звать.
— А я тебя Златой.
— А я тебя Борей!
Они расхохотались. За руки схватились, хотели побежать, да тут вдруг третий всадник мимо проскакал: сам из себя весь красный, конь под ним тоже красный и сбруя на коне – ослепительно красного цвета.
Борька аж глаза зажмурил, ладошкой веки прикрыл. Воскликнул:
— Да кто же это! Что за чудеса такие?
— Это не чудеса! Это красно солнышко мимо нас промелькнуло!
— А черный всадник тогда кто?
— Черный всадник – ночь тёмная!
— А белый?
— День ясный!
— А… синий?
— А синего нет! Ты меня обманываешь!
Они снова рассмеялись, крепче за руки взялись да вдоль опушки вслед за красным всадником побежали – посолонь.
Случилась с Борькой победка – беда маленькая, локоть веточкой проколол.
И веточка вроде была тоненька, и ранка невелика, чуть больше осиного укуса, а крови целая струйка натекла. Злата, как её увидала, заволновалась, засуетилась.
Сказала, чтоб не заболеть – не умереть, ранку надо немедля вымыть, вычистить.
Не успел Борьке возразить – дескать, всё само собой до свадьбы заживет, – как она язычком её со всех сторон облизала, губками закупорила. Минуты через три губки от ранки оторвала, на руку кивнула: полюбуйся, мол, ни следа, ни пятнышка не осталось.
Посмотрел Борька на то место, где ранка была, – и впрямь всё как есть заросло, кожицей тоненькой затянулось – одна лишь красная точка посреди локтя виднелась. Одно плохо – голова отчего-то кружиться стала, да пить сильно захотелось.
Поблагодарил он Злату за заботу, похвалил за умение- мастерство. Фляжку с водой из котомки вынул, выпил. А как воды выпил, голод почувствовал. Недолго думая, харчи под березой на платочке разложил, предложил Злате рядом сесть, яичко съесть.
— Нет, нет, спасибо! – ответила та. – Я сыта.
Борька уговаривать не стал – нет так нет. Яичко от скорлупы очистил, посолил, сам с удовольствием скушал. Только к другому яичку руку протянул, голос женский над собой услыхал.
— Ах, Боря, Боря, – сказал голос. – Бедный ты человек.
Борька голову поднял, посмотрел: кто это.
«Ба! Никак Гамаюн вернулась?»
Пригляделся внимательней к сидящей на березовом суку женщине- птице и понял: нет, не Гамаюн – хоть и похожа на неё, но все-таки не она – другая, куда как краше.
— И всё-то ты, Боря, хлопочешь, всё кого-то спасаешь, а невдомёк-то тебе, бессчастному, что тебя самого спасать надобно.
— Я знаю, – вздохнул Борька.
Женщина- птица, крыльями взмахнула, на нижнюю ветку перелетела.
— А ты знаешь, что ждет тебя в будущем, что случится в настоящем? Хочешь, расскажу, покутной нитью свяжу, что было с тем, что будет, что посеяно с тем, что на беду тебе взросло, что вынашивал ты в сердце своём с тем, что раньше срока по несусветной дурости в себе сгубил…
Долго говорила женщина- птица, проникновенно говорила, скорбно. А Борька слушал и млел – то корабликом на волне ее голоса качался, то на гребень поднимался, то дышал им, то задыхался да ко дну неуклонно шел… Солнце для него всё темней и темней светило, голос всё глуше и глуше звучал, дно становилось ближе и страшней…
— Боря! Боря! Очнись! – раздался отчаянный голос Златы.
…всё темней…
— Боря, миленький! Открой глаза!
…всё глуше…
— Пожалуйста! Очнись! Не уходи!
…всё страшней…
— Ах ты, карга некошная! А ну умолкни, покуда я тебя орясиной не огрела!
Схватила Злата с земли тяжелый сук. Подняла и замахнулась на женщину- птицу.
Та от испуга последними словами своими подавилась. Лапки торопливо согнула, крылами судорожно взмахнула, полетела над дубравами густыми, чащобами непролазными, полянами земляничными – подальше от злой девчонки с тяжелой орясиной в руках.
Улетела женщина- птица, и будто морок с земли спал. Сразу день просветлел, лес повеселел, птички запели громче, смелей да слаженней.
Одному Борьке было по-прежнему худо. Он голову тяжелую к небу поднял, губы иссохшие облизал, пробормотал как в бреду:
— Горе мне… Раньше срока по несусветной дурости сгубил… Жить неохота.
Отбросила Злата сук в сторону. К Борьке подошла, пощечину ему за такие слова отвесила.
— Очнись, наконец! Ну же! Будь мужиком!
Борька глаза осоловелые шире приоткрыл, вокруг себя рассеяно глянул, спросил, что с ним.
— Птица Сирин тебя чуть не сгубила, в подземелья мрачные не увлекла! Вот что!
— Птица Сирин? Странно. А мне было так хорошо с ней, так приятно, сладостно… Где она? Я хочу её дальше слушать!
— Ну уж нет! Один раз я тебя спасла, другой раз не буду!
— Где она?!
Вместо ответа Златка на него рукой рассержено махнула, в сторону отошла.
Борька тут же вскочил, вслед за ней побежал, птицу Сирин вернуть потребовал.
Долго, чуть ли не до самого вечера, он покоя девушке не давал – ныл, просил показать, куда птица Сирин улетела. К вечеру успокоился, а когда на одной неприметной полянке, где земляника размером с клубнику росла, на странную круглую площадку наткнулся, окончательно в себя пришел.
Площадка в двадцать шагов была когда-то неглубокой канавкой окопана. Внутри шесть валунов лежали, да еще один – самый крупный – в центре на попа стоял.
Коснулась Златка его ладонью, задышала часто.
— Что с тобой? – спросил Борька. – Тебе плохо?
Девушка ком в горле проглотила, сказала, что крови – коровьей, овечьей, человечьей – здесь мало-помалу целое озеро пролилось.
— Да ты что! – ахнул Борька.
Злата вокруг себя тревожным взглядом посмотрела, испуганно прошептала:
— Тут язычники- балвохвальцы, чую, жертвы богам своим приносили.
— Каким богам?! Когда?!
— Давно. Когда не Илья-пророк – громовержец Перун по здешнему небу на огненной колеснице скакал, молнии- стрелы разбрасывал.
Борька Злату за руку взял, подальше от этого места увёл. Сказал: не стоит им здесь, на капище, оставаться, ночь коротать.
— Да, да, да, – согласилась Златка. – Пойдем. Так будет лучше.
Они с полянки, где священные камни лежали, ушли – на другую полянку, где у высохшего боярышника ранний горох рос, вышли.
Злата, как веточки гороха увидала, несказанно обрадовалась. Подбежала, на колени упала, стала рвать их, в подол складывать.
Борька на неё глядел, и глаз отвести не мог. Именно о такой девушке он всегда мечтал, о такой подружке вечно грезил – чтоб лицо было приветливое, чтоб улыбка была искренняя, чтоб волосы были светлые, а глаза темные, как океан бескрайний, – без дна и спасительных берегов.
Захотелось приятное сделать – букетик зазнобе подарить. Сорвал он один цветок, другой, третий, как вдруг услыхал: на другом конце полянки кто-то закричал громко. Борька на крик обернулся – обомлел: его Злата, его подружка милая, в сухих сучьях боярышника билась, вырваться, бедная, не могла.
Не успел он подумать, как да что, а ноги уж сами на помощь понесли. Он к девушке подбежал, за сучья, ее опутавшие, схватил, дернул и… покатился по земле вместе с каким-то несуразным существом, будто из веток и коры боярышника наспех сплетенным. Голова у этого существа была голая, спина горбатая, ноги-руки тонкие, сухие, в суставах сучковатые.
Они с земли одновременно вскочили, друг на дружку глянули – закричали в голос:
— Пущевик!
— Борька!
— Пущевик!!
— Борька!! Тьфу на тебя, не узнал!
— Это на вас тьфу! Зачем к девушке моей пристаёте? Мы так не договаривались!
Пущевик руками- сучьями виновато развел, сказал: кабы он сразу увидал, кто именно пустоволоску ей на горе, себе на усладу в дивий лес завел, может, и не приставал бы.
— Не приставал бы! – передразнил Борька. – У вас и таких, как вы, одна только мысль на уме – как бы кого на потеху или потребу в лес затащить. А люди из-за этого сами сюда всё реже ходят и ребятишек своих не пускают. Безобразие!
Взял он Злату за руку, прочь потащил. Сказал: тут им тоже не место, тут тоже не очень-то, знаете ли, хорошо- весело.
Обиделся пущевик на такие слова, но виду не подал. Крикнул вдогонку:
— Мне подарков от тебя не надобно! Я свой кусок мяса сам добуду! Ты лучше скажи: как там леший наш? Весточки от него нет?
Борька грубо ответил: нет. После чего Злату к себе крепко прижал, мол, не беспокойся, дорогая, я тебя защищу, не брошу, и дальше повел.
День клонился к ночи. Царевна- солнце – седая коса, увядшая краса – на верхушках дубов с устатку полежала, мир последними лучами понежила да под горку колесом червлёным скатилась. А как под горку колесом червленым скатилась, так в лесу темней и тише стало.
Борька со Златой, по бору поплутав, меж сосен покружив, на длинную просеку вышли, о ночлеге задумались.
— Я всё хотел тебя спросить… – осторожно начал Борька.
— Да-да, я слушаю.
— Ты в лесу когда- нибудь раньше ночевала? И, вообще, как здесь оказалась?
Откуда пришла, куда направлялась?
Злата в ответ кивнула, дескать, сама давно хотела об этом поведать. С мыслями собралась, сказала, словно внезапно о чем-то важном вспомнила, что раньше на месте этой просеки тракт столбовой пролегал.
— Вон там, – махнула рукой в один конец, – когда-то богатое село с почтовой станцией стояло, мужики в нем извозом занимались. А там, за лесом, – махнула в другой конец, – деревня была, в нем сошные люди жито растили.
— Куда они потом делись?
Хотела Злата Борьке ответить, да не успела – на просеке повозка, запряженная каурой лошадкой, появилась. А повозкой той бородатый мужик в изодранном армяке правил.
Увидал мужик парня с девушкой, повозку остановил, спросил басом, не надобно ли их куда подвезти.
Злата с Борькой испуганно переглянулись. Страшно незнакомого мужика в лесу повстречать, а садиться к нему – еще страшней.
— Нет-нет, спасибо, – ответил Борька. – Мы сами… того уже… пришли.
Мужик недоумённым взглядом окрестности обвёл, попросил повторить:
— Это куды вы пришли?
— Ну, это… как её?.. К меч-траве!
— Да, – подтвердила Злата. – Мы тут – понимаете? – меч-траву ищем.
Удивился мужик. Но не тому, что на ночь глядя траву в лесу искать приспичило, а тому удивился, что совсем не там, где надо, ищут.
— Нету тут никакой меч-травы, – сказал он. – Она в другом месте растёт.
— Где? – живо поинтересовался Борька.
— Да тут, недалече. Прыгайте в подводу, подвезу.
Злата с Борькой в другой раз переглянулись. Страшно к незнакомому мужику в повозку садиться, а ослушаться его – еще страшней.
Сели они – куда деваться? – друг к дружке прижались, о том, что с ними может случиться, даже думу боялись думать.
Да только ничего плохого с ними, к счастью, не произошло. Подвез их мужик, куда обещал, высадил, где намечал, указал, куда дальше идти. Напоследок спросил: не видали ли они бабку старую в платке черном?
Злата с сожалением головой покачала, сказала, что покуда ни одна живая душа им не повстречалась, ни с одной бабкой пути не пересеклись.
— Жаль! – мужик огорченно вздохнул. – Куда ж она, старая, запропастилась?
И тут Борьку осенило: «Ба! Да это ж не иначе, как тот самый ямщик, о котором дедушка рассказывал». Окликнул его по имени – Спиридоном. Сказал, что пора бы ему, дяде Спиридону, успокоиться – перестать по лесу рыскать, бабку в черном платке искать, себя с лошадкой напрасно мучить.
— Знайте: она той ночью не в Ивановке – в соседней деревне заночевала, куда вы заглянуть не догадались. А утром на богомолье в монастырь ушла. И к внучатам своим, думаю, вовремя вернулась – не опоздала.
У мужика после таких слов будто гора с плеч спала. Он спину медленно разогнул, грудь как меха гармони расправил, прошептал: «Это что ж тогда… Я свободен?» Господа бога за избавленье поблагодарил, на небо истово три раза перекрестился и, тихо засмеявшись, бока лошадки вожжами тронул. Повозка дернулась, качнулась и… исчезла, словно в сумеречном воздухе растворилась.
Злата с Борька к тому месту, где она стояла, подбежали. Вокруг себя посмотрели, а понять, что случилось, не могли.
Куда Спиридон делся? Куда лошадка с подводой пропала? Да и были ли они, не почудились ли?
В лесу тем часом стемнело. Борька, опомнившись, костерок на полянке у просеки развел, травы натаскал, предложил Злате рядом сесть, отдохнуть. Злата присела, головку на плечо ему положила, помолчав, тихо сказала, что давно не видала такого высокого неба, таких ярких звезд, такой тёплой, тёмной, томной ночи.
Что Борька чувствовал, о чем думал, он и сам потом вряд ли помнил. Помнил только звезды на небе, только небо над звездами, только ночь, укрывшую их от любопытных взглядов ангелов, счёт людским делам ведущих, да припухшие от поцелуев малиновые на вкус и цвет уста девушки по имени Златоцвета.

(Продолжение следует)

Опубликовано в Бельские просторы №4, 2020

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Вам необходимо авторизоваться на сайте, чтобы увидеть этот материал. Если вы уже зарегистрированы, . Если нет, то пройдите бесплатную регистрацию.

Андреев Николай

Родился 5 марта 1960 года в городе Салавате. Окончил Уфимский нефтяной институт. Публиковался в издательстве «Эксмо», журнале «Бельские просторы». Член Союза писателей РБ и РФ.

Регистрация

Сбросить пароль