Лея Алон (Гринберг). ЭССЕ В ЖУРНАЛЕ “ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИЕРУСАЛИМ” №39

МЕДАЛЬОН

Не знаю, в чьих руках этот медальон сейчас, носит ли его кто-то или просто бережно хранит как память о той, которой уже нет.
Сара носила его.
Она пришла ко мне накануне Песаха. По-весеннему нарядная, рыжеватые с сединой волосы подняты вверх и забраны в аккуратный пучок.
Худенькая, всегда подтянутая, с быстрым взглядом тёмных глаз, она выглядела моложе своих семидесяти пяти, вот только морщины на щеках старили её.
Воротник красивой светлой кофточки был распахнут, и я увидела медальон.
Он отличался от обычных украшений, которые привлекают глаз фантазией современных мастеров, сочетающих красоту камня с металлом.
Сегодня уже никто не выгравирует на медальоне изображение Моше со скрижалями Завета.
Да и медальоны уже не в моде.
Перехватив мой взгляд, Сара расстегнула изящную цепочку и передала мне медальон.
Я всматривалась в изображение Моше, пытаясь определить, картиной какого художника навеян образ.
Вспомнила скульптуру Микеланджело и тут же отвергла.
Это не был и Моше Рембрандта, разбивающий скрижали.
Образ Моше на медальоне казался мне ближе всего Густаву Доре. Он излучал властную силу. И поднятые скрижали напоминали скалу, нависшую над напряжённой толпой.
Ты не видел людей, но ощущал их присутствие.
На обороте, там, где медальон прилегал к телу, были выгравированы слова: «Шма, Исраэль…» («Слушай, Израиль…»).
– Сара, это, должно быть, очень старая вещь. Откуда она у вас? – поинтересовалась я.
– Мне подарили его мои девятиклассники из Борислава.
Отец одного из мальчиков, узнав, что я уезжаю в Израиль, сказал ему: «Передай медальон своей учительнице».
Борислав – город в Западной Украине – был когда-то еврейским. Знал он периоды расцвета и упадка.
И евреи, как волны во время прилива и отлива, то прибывали, то убывали в поисках лучшей доли.
На этот раз всё решилось так быстро, что они не успели осознать приближающуюся опасность.
Через несколько дней после начала войны немцы захватили город; к тому времени украинцы уже успели совершить погром. Немцам оставалось лишь довершить начатое.
Кому-то тогда и достался медальон.
Может, сорвал с девичьей шеи, когда губы её, прощаясь с жизнью, шептали привычное с детства: «Шма, Исраэль…»?
А может, обречённых людей перед расстрелом заставили самих сбрасывать в заранее приготовленные коробки кольца, часы, браслеты, цепочки, медальоны?
Так было в Румбуле, в лесу под Ригой, где расстреливали евреев.
Вспоминаю послевоенную Ригу.
Прошлое врывалось в наши будни неожиданно, напоминая, среди кого мы живём.
Маленький сын нашего соседа появился однажды на общей кухне в фуражке латышского полицейского, какие носили в годы войны.
Мать быстро увела его от наших взглядов.
У дворничихи в двух явно еврейских сервантах из красного дерева стояли подсвечники, кубки для кидуша, менора, вазочки, солонки.
Начищенные до блеска, они не сохранили следов еврейской крови, но, казалось, молчаливо кричали и рвались прочь из чужих враждебных стен.
У них была своя память, они ещё хранили тепло прикасавшихся к ним рук, ещё слышали святые слова благословения.
Их судьба связана с еврейским домом, его высокой тайной, его духовностью.
Они несли своё земное предназначение.
И свеча, над которой произносили благословения, дарила не просто свет, но освещала чью-то душу.
И кусок металла с выгравированным на нём текстом Торы становился дорогой реликвией.
И кубок для кидуша знал немало возвышенных минут.
Пишу об увиденном мной медальоне и вспоминаю историю медальона, рассказанную лет двадцать назад на страницах журнала «Менора».
Еврейская семья из Таллина получила его от отца девочки, с которой дружила их маленькая дочь.
Его, священника лютеранской церкви, вызвали к умирающей женщине, и та призналась, что не может спокойно уйти из жизни, пока не облегчит свою совесть.
Она протянула ему медальон.
Её муж сорвал его с шеи еврейской девочки, когда ту загоняли в эшелон смерти.
Он награбил много добра, но счастья оно не принесло.
Погиб муж, погиб и семнадцатилетний сын.
Особенно тяжело ей видеть медальон, много раз она порывалась просто выбросить его, но не могла – что-то мешало.
То был необъяснимый страх, чувство глубокого раскаяния и вины.
Нет, не принёс им счастья медальон…
И сейчас, перед смертью, просила она возвратить его евреям.
Рассказ кончался простыми и трогательными словами: «Дорогой читатель, если ты захочешь увидеть медальон, то приезжай к нам в Беэр-Шеву, найди в старом городе парикмахерскую, где работает моя жена, и ты увидишь этот медальон у неё на шее».
И подпись: И. Шиф.Беэр-Шева.
Сейчас уже не дарят медальоны.
Их сменили другие украшения, которые радуют девичье сердце красотой и изяществом.
У каждого времени своя мода.
Но и сегодня, как тысячелетия назад, в сердце еврейского ребёнка входят слова «Шма, Исраэль…».
С раннего детства, не отрывая глаз от лица отца или матери, повторяет малыш эти слова, и они остаются в его душе.
Ими он начинает свой день, когда рассеивается ночная тьма и первый свет утверждается на небесах, ими заканчивает день, когда он уступает место ночи.
И в последние мгновения, между жизнью и смертью, они вновь вспыхивают в его сознании, как вспыхнули в сознании майора Рои Кляйна и вылились в прощальный крик, когда бросился он на гранату, чтобы принять смертельный удар взрыва и спасти лежащих рядом раненых своих солдат.
Как вспыхнули в сознании Иланы Нееман, погибшей в Маалоте в группе школьников, захваченных террористами.
Письмо нашли у неё в куртке:
«Я не плачу, у меня сухие глаза. Я не страдаю от мысли, что умру, и не жалею ни о чём. В последние минуты перед смертью, когда я произнесу “Шма, Исраэль…”, я буду думать о вас. Нам непозволительно даже на минуту прекращать нормальную жизнь. Опасность подстерегает нас повсюду, и, если нам суждено умереть, – такова воля Небес».
Медальон из Борислава…
Где он сейчас, носит ли его кто-то или просто бережно хранит, как память о той, которой уже нет с нами?
Как много он рассказал мне в те короткие минуты, что я держала его в руках и гладила, как далеко увёл мысли: от Израиля наших дней до рабби Акивы, который прощался с миром словами «Шма, Исраэль…».

И были они, эти слова, подобны крыльям птицы, уносящим его от земли к небу.

«ВОТ И ЗАКОНЧИЛСЯ ПУТЬ»

Этот вагон давно отслужил свое. И рельсы, на которых он стоит, никуда не ведут. Они проложены не на земле, но подняты над нею. Вагон словно парит в воздухе. И с этой высоты виден весь Иерусалим: мягкая округлость холмов в легкой дымке тумана, ступенчато восходящие дома из белого камня, зеленые хороводы деревьев. Если бы из вагона можно было что-то видеть… Но он наглухо закрыт. Внутри него ночь. Не такая ли, как тогда, когда набитый людьми до отказа, он вез их в последний путь, и они задыхались без воздуха и умирали от жажды?

Великий ужас меня охватил, страх меня с места гонит –
Вот они здесь – вагоны! Вернулись – раскрыты настежь.
Только вчера уехали и вот уже вернулись,
Стоят на «умшлаге» – грузовом перроне,
Хищно разинув широкие жадные пасти!

Для Ицхака Каценельсона, погибшего в гетто и успевшего написать поэму «Песнь об убиенном еврейском народе», вагоны – «немые свидетели». С болью он вопрошает их: «Скажите, к беде равнодушные, скажите только: куда увозите вы народ еврейский? Верно, на верную смерть?»
Быть может, именно в этом вагоне увозили в последний путь его Ханеле с двумя сыновьями? Ведь когда-то вагон исправно нес свою службу. Он не пошёл на слом за ненадобностью, но стал памятником в Иерусалиме, немым свидетелем, пробуждающим нашу память. Правительство Польши передало вагон израильскому мемориалу Яд ва-Шем.
И вот он стоит на рельсах, вознёсших его над землей.
Архитектор Моше Сафди учел особенности ландшафта и поднял вагон на высоту. И он повис между землей и небом. Только один оборот колес – и вагон упадет вниз, в разверзшуюся под ним пропасть – символ безысходности, дороги, из которой нет спасения.

Поздно. Закрыты дороги, замкнута каждая щель,
Заперты врата земные, как и те, что в небесных высотах.

Он еще на рельсах, у него ещё есть точка опоры, но он уже на пути в пропасть. Как человек в минуты прощания с жизнью – еще здесь, на земле, но уже далеко отсюда – между жизнью и смертью, которая ощутимо витает над ним.
Как Ицхак Каценельсон, когда писал эти строки. Он был убеждён: народ еврейский обречен – и бросал гневные слова пророкам, обещавшим еврейскому народу вечность.
Тишина.
Поют птицы.
Слышен шепот листвы.
Стоит жаркий летний день.
Солнце дарит всему вокруг свой праздничный свет.
А мысль моя возвращается к прошлому. День и ночь работали трудяги-вагоны. Целые эшелоны товарняков везли евреев в лагеря смерти. И возвращались пустыми. Торопились сделать как можно больше рейсов. Никого не оставить в живых. Выполнить приказ. У каждого эшелона была своя станция назначения. У всех поездов на свете есть станции назначения, но никогда прежде они не везли людей в пропасть, из которой нет спасения…
И вот он стоит, одинокий вагон, завершивший свой путь на иерусалимском холме.
Словно для того, чтобы видеть, как просыпается город в первых лучах солнца, как расцветают вокруг Иерусалима сады, как хороша эта земля в любое время года…
Он прошел всё. Он еще слышит крики людей о помощи, мольбу о глотке воды, стоны. Но он здесь, на конечной станции.
Немой свидетель нашей трагедии, но и нашего возрождения. И непрошенно, исподволь, приходят ко мне строки-раздумья Григория Люксембурга:

Вот и закончился путь,
Полный утраты и грез,
Боже ты мой, не забудь,
Тех, кто сюда не дошел.
Вот и закончился путь.
Поезд ушел на покой.
Боже ты мой, не забудь,
Тех, кто еще не с Тобой.

Опубликовано в Литературный Иерусалим №39

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2 (необходима регистрация)

Вам необходимо авторизоваться на сайте, чтобы увидеть этот материал. Если вы уже зарегистрированы, . Если нет, то пройдите бесплатную регистрацию.

Гринберг Лея

(Алон), прозаик. Родилась в Белоруссии. Член СПИ и Союза журналистов Израиля. Автор ряда книг на русском языке и иврите, а также многочисленных публикаций в израильской и зарубежной прессе. В Израиле с 1979 года. Живёт в Иерусалиме.

Регистрация
Сбросить пароль