Дмитрий Шеваров. ДНЕВНИК КУРБАТОВА

Выдающемуся русскому критику исполнилось 80 лет

У Валентина Курбатова вышла новая книга. Она называется «Дневник». Читатель, искушенный в современной литературе, непременно решит, что это интригующий роман в форме дневника. Художественный текст, притворившийся документальным.
И в самом деле: откуда сегодня взяться дневнику? Дневники умерли.
Наш «внутренний человек», без которого невозможен дневник, ушел в социальные сети. И там он уже, конечно, никакой не внутренний. И даже не человек. Он просто наша тень, ненасытно жаждущая коммуникации.
Мы, конечно, догадываемся, что все написанное нами в социальных сетях – лишь пыльца, ежесекундно и бесследно сдуваемая.
Но ведь как сладка эта пыльца!
Как прочно забыто нами то, что мы знали в отрочестве: настоящий «всамделишний» дневник всегда бежит не к людям, а от людей. Дневник – это секрет ото всех, даже от мамы. Это тетрадка, открыть которую можно только в сумерках, когда все спят, и лишь тогда внести в нее то заветное, что случилось с нами за долгий-долгий день. Остановить мгновенье, рассказать самому себе о том, что перехлестывало через край души и не может никуда вместиться, как только в эту утлую тетрадку в коленкоровой обложке.
«Дневник» Курбатова – это тот самый дневник, из коленкоровой тетрадки. И пусть начинается он записью уже взрослого, тридцатилетнего автора, – что-то отроческое и детское обнимает всю книгу. И это что-то – доверчивость.
Автор доверяет нам не просто прекрасный текст, труд души и ума, а саму свою жизнь с 6 января 1970 года (именно с этой даты начинается «Дневник») до 1 декабря 2018 (на этой дате книга завершается).
Вот потому и трудно говорить об этой книге, что она не роман, а ее герои – не литературные персонажи. Тут все – и известные и безвестные, и живущие и ушедшие – со своими именами. А происходит в ней наша жизнь, поскольку мы все – современники автору, литературному критику Валентину Курбатову.
О нем, как и о всех литературных критиках, мы знаем обрывочно и отрывочно. Ведь удел критика – рецензии и статьи, предисловия и послесловия. Сопроводительные тексты совершенно неясного назначения.
И в самом деле: зачем повести или сборнику рассказов предисловие, а роману – послесловие? Разве недостаточно наляпать на «спинке» книги несколько звонких отзывов от знаменитостей?
Сейчас издатели в большинстве своем так и делают, не понимая, что предисловие – одна из традиций русской классической литературы.
Предисловие – это рекомендательное письмо, с которым издатель являлся к порогу читателя. Не принято было, чтобы книга вваливалась в дом, не будучи рекомендована лицом уважаемым и авторитетным.
Помните, как Пушкин предуведомляет «Повести Белкина» письмом «одного почтенного мужа», называя этот документ «драгоценным памятником благородного образа мнений и трогательного дружества»?
Так вот предисловия Курбатова – именно такие рекомендательные письма, памятники благородного образа мыслей, а часто и трогательного дружества.
В них – не толкование книги, не филологическое разъятие текста, но ключ к пониманию написанного автором. Ключ теплый, согретый в ладони – из рук в руки.
Именно Курбатов вводил в наш дом многие книги Виктора Астафьева, Евгения Носова, Булата Окуджавы, Юрия Нагибина, Валентина Распутина…
Помню, каким потрясением были для меня в 1994 году три тома Валентина Распутина с предисловием Курбатова. Я купил их в книжном магазине, который тогда еще ютился на Нижней Масловке.
Все, что было в этих трех томах, я читал раньше в журналах, но благодаря Курбатову мои разрозненные впечатления связались в один узел. Меня вдруг как ударило. Я вдруг понял, что книги Валентина Распутина – это не столько литература, сколько судьба моей страны и моя жизнь.
Сейчас  торопливо  открыл шкаф, нашел тот первый том Распутина с предисловием Курбатова.
Бедная бумага пожелтела, а впечатление от напечатанных на ней слов – то же, обжигающее. И подчеркнуть карандашом хочется те же строки, что подчеркнул тогда, 25 лет назад: «Как это ни странно – все лучшие книги Распутина написаны в годы, которые дружно сочтены бесплодными и навсегда заклеймены кличкой «застойных».., все рождены в одно десятилетие.
И тем отчетливее скрутившаяся в них пружина… одной неотступной мысли, которую мы читали любовно и сострадательно, но слишком неторопливо, уверенные, что на выводы нам будет дана покойная вечность. Теперь видно, что мы были плохие читатели. Все думали, что это литература, а это была кардиограмма нашего задыхания…
Все по привычке литературно реагировали, тогда как надо было уже на улицу выходить…»
И вот теперь оглядываешься: а есть ли сейчас такие книги – с кардиограммой нашего задыхания?
И если они где-то есть, то где тот, кто даст мне ключи к этим книгам?
Литературная критика у нас со времен Белинского стоит на ярком и оригинальном личном мнении, на гордом «я», и это по-своему замечательно. Но сейчас, когда благодаря Интернету гордых «я» стало невероятно много, хочется, читая и писателей, и критиков, понять, а где в этой истории «мы», где наша судьба? Почему издатели играют со мной в кошки-мышки, заманивая глянцем, развлечением, ребусами сюжета?
Не скажу за всех, но русский читатель, если он еще читатель, не очень склонен к игре. Может, климат у нас такой или менталитет, но от литературы мы ждем ответов на то, что происходит с нами. С помощью книги мы хотим понять, что нам делать с нашей жизнью.
Но жизнь такая, что задумываться над книгой некогда. Сил и времени хватает в лучшем случае лишь на торопливое считывание текста.
И вот тут нам протягивает руку Курбатов – странный, совершенно несовременный критик. Есть критики, которые пишут о книгах, а Курбатов пишет о писателях. Писатель и поэт дороже ему, чем проза и стихи. Книга для него – дитя, но у каждого дитя есть мать. Поэтому Курбатов не книголюб, а единственный в своем роде писателелюб. Ну должен ведь кто-то любить этих неуживчивых, а часто и совершенно невыносимых людей.
Легко любить книги. Трудно любить писателя.
Другая «странность» Курбатова-критика в том, что свое мнение он часто оставляет за кадром, а наше мнение пытается реконструировать. Ему важно угадать, понять, что же обо всем этом думаем мы (даже если думать нам лень).
Причем «мы» Курбатова – это не «мы» патриотов, консерваторов, православных и т. д. Для него «нет ни еллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного, но все и во всем Христос…»
Его «мы» – родом из уральского чусовского детства, из 1945 года, из тех дней, когда мама, путевая обходчица, стояла с флажком у своей будочки, а он, шестилетний, до онемения махал ручонкой солдатам, возвращавшимся домой с войны.
Оттуда же, из советского дворового и школьного братства, еще одна «странность» Курбатова – его отвращение к всяческим расколам, разделениям и упрямое стремление примирять непримиримых.
Это тяжкая доля. Ведь у нас, если ты «двух станов не боец, но только гость случайный», – ты будешь побит камнями с двух сторон. В драке больше всех рискуют не те, кто дерётся, а тот, кто пытается дерущихся растащить.
А наша литература столетиями изматывает  себя  бойцовскими поединками. Уже вроде и делить давно нечего, а все кусают друг друга. На этом фоне человек, почитающий коллег собратьями и как братьев увещевающий их, не может не считаться юродивым или безумным.
Сколько раз в 1990-е годы Курбатову  приходилось  быть переводчиком с русского на русский между Виктором Петровичем Астафьевым и Валентином Григорьевичем Распутиным. Он, любя того и другого, не мог не болеть их расхождением. Как Валентин Яковлевич чаял, чтобы они встретились и обнялись!
Эта встреча и снилась уже ему, и если бы она случилось, он был бы счастлив больше, чем они. Потому что – он читатель. А без читателя нет литературы. А уж русской – точно нет.
Нет, не случайно, именно Курбатов выстрадал самое емкое и точное определение русской словесности как общего сердца.
И пишет он всегда не о литературе, а об этом общем сердце. Вернее о книгах, из которых складывается сердце.
Еще в самом начале 1990-х Курбатов увидел причину трагического разлада русской жизни в том, что общее сердце перестало стучать в унисон с нашими личными сердцами.
А ведь тогда вся очевидность происходящего кричала: не велика потеря – русская (а тем более советская) литература! Куда как лучше жить налегке, без книжек, которые исподволь уводили нас в вечность и говорили: земная жизнь – предисловие к жизни небесной, и это предисловие должно быть написано всерьез.
Вот и стала литература в России комнатной собачкой, которая знает свое место. Ее водят по ярмаркам, подкармливают премиями, называют «успешной», «интерактивной»,  «продвинутой».
Но искать в ней общего сердца, сопряженности с твоей жизнью – бессмысленно.
Проще всего бросить камень в писателей: не хотят знать реальной жизни, поддались на наживку коммерции, исписались…
Когда в конце 1980-х замолчал Валентин Распутин, перестали выходить его новые повести и рассказы, многие так и говорили: исписался. И только Валентин Курбатов тогда же, в годы перестроечной ломки, назвал истинную причину молчания Распутина:
«Художника можно прикончить, не трогая ни пальцем, – достаточно уничтожить его героев…»
Так уходили солдатские вдовы, крестьянки и фабричные работницы, так уходят фронтовики и дети войны. А у наших верхов так и нет понимания, что это не «убыль населения», а убыль Родины, уход в иной мир народа. «Нагло помолодевшей предприимчивой жизни оказались не нужны мы сами – читатели…»
Психологи говорят, что всякую неизбежность надо принять. И чем скорее примешь – тем будет легче.
Но глупая душа почему-то не соглашается. И в часы бессонницы, укрывшись от трезвого рассудка ладонью, наша душа пишет и пишет свой дневник.
Так дневник пишет человека.

Опубликовано в Бийский вестник №1, 2020

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Вам необходимо авторизоваться на сайте, чтобы увидеть этот материал. Если вы уже зарегистрированы, . Если нет, то пройдите бесплатную регистрацию.

Шеваров Дмитрий

(род. 4 июня 1962, Барнаул) — российский журналист, эссеист, прозаик, литературный критик, член Союза писателей Москвы.

Регистрация
Сбросить пароль