Борис Лихтенфельд. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ “ПАРОВОЗЪ” №9, 2019

* * *
Небо уходит из-над головы
Всепоглощающее увы
жизнь обесценивает без кавы-
чек предъявляя к оплате
Сбросив заботы побочные с плеч
тянется ввысь неспрямимая речь
обращена в никуда бесконеч-
на полувнятном закате

Что ни захватит сведёт к одному
то есть с ума истерзает изму-
чает что суть а окажется му-
тьмою протяжно мычащей
Но и во тьме не смыкает уста
гонит и гонит словесное ста-
до глухома — никогда не уста-
нет ни просвета за чащей

Век промелькнёт невидимкою-век-
шей не щадивший фальшивейший век-
сельской дорогой меняющей век-
торными тропами в хвое
Небо затягивает как боло-
то и другое замкнут моноло-
где остановится на полусло-
веретено мировое

КОНЕЦ ЮДОЦЕНТРИЗМА

Похоже, соль земли уже не солона…
Смените болевой регистр, умерьте
амбиции: всё глуше соло на
иерихонском инструменте!

Всё переменится — звенит в тиши дзин-дзин
тибетский колокольчик, и от моря
до моря завывает муэдзин,
приливам и отливам вторя.

Магической души отколотый кристалл
отныне костоломку на татами
пусть преломляет, пусть концы креста
загнёт и вертит под тамтамы!

Афразия и без несякнущей мошны
своё алмазно-золотое время
в рост пустит: ей подачки не нужны
постевропейского еврея.

Вернём же ей долгов несметных бумеранг
с процентом — те цифири на бумаге,
что в бум преобратились, в Sturm und Drang…
Вновь будем немощны и наги.

Остынет жертвенник — неужто каменеть,
оглядываясь на святые камни?
Там, где клокочет под песками нефть,
порхать неужто мотыльками?

Другой эон нас без остатка растворит,
и явится языкам бог Зиянье,
и некий новый будет фаворит
обучен хватке обезьяньей.

На сцену выведет он лунного слона,
впряжёт его в чужую мутотему —
и понесёт, растя свой смысл, она
дань инородному тотему.

Столкнётся будущее с прошлым — взрыв и крах
бесстрашно за кулисами обсудим
и, роль благоразумно проиграв,
значенье обретём в абсурде.

И вновь подыщет поражённый интеллект
зиянью трансцендентному синоним,
чтоб изъяснилось из руин тех лет,
коль славен наш Господь в Сионе.

ПАСТОРАЛЬ

Эротический танец стрекоз голубых:
изогнувшись, прижались друг к дружке, как две запятых.
«Мир прекрасен!» — кавычки повисли,
выводя на прямую, рождённую музыкой, речь
или, чтобы от ложного пафоса предостеречь,
намекая: да нет, не в прямом, разумеется, смысле.

Здесь, под ласковым солнцем, вдали от страданий и бед,
от проклятых вопросов, таящих банальный ответ
«это всё не надолго», природа ли, Бог ли —
хореограф, вчитайся, дрожащая тварь,
в пируэты любви, в перезрелой морошки янтарь!
Помнишь, Пушкин просил перед смертью?.. Чернила ещё не
просохли

как и слёзы, с того (на слуху Пастернак) февраля…
А стрекозы немолчной жизелью, беспечным своим труляля
летний морок усердно клубят перед зимнею стужей.
И вербальный прозрачен балет. Партитура его — палимпсест:
вещих муз хоровод или нежных загробных невест?
Не овец ли словесных рожок созывает пастуший?

«Жизнь — блаженство!» — жужжи-стрекочи, пока пыл
не остынет! Наверно, ты просто забыл,
что не Эрос, а Танатос этою музыкой пылкой
дирижирует, губы — два жирных синюшных червя —
то слюной увлажняя, то нервно кривя
саркастической скользкой ухмылкой.

РОМАН О РОЗЕ

Испустившая дух в Эдеме, чем их влекла эта Роза —
чевенгурского донкихота и поэта из Черновцов?
Удобренный пеплом войны, распустился в дыму паровоза,
как в парижском саду соименном, и в берлинской лазури пунцов
цветок их страдальческих грёз, дымолозунг в лоскутьях заката
пролетарского гиблого дела. Грядой пролетающих лет
над безбрежной тоской их сиротства облаков растянулась регата.
Утопия — это такое пространство, где мёртвых нет,
где переплетены нераздельно реальность и литература,
где роза Ничто-Никому прорастает сквозь Черновцы
и в голодной скифской степи мерцает грааль Чевенгура.
«Женщина пусть поплавает», — из уст убийц, и концы
в воду Ландверканала… А небожитель — в Сену,
в тот же год, когда разрядилось ружьё в азиатских горах.
Несчастно как-то и в Чевенгуре… Когда на смену
эйфории революционной приходит похмелье, крах
взрывоопасных иллюзий превращает счастье в руины,
буржуазным бурьяном заросшие… А сегодня эти места —
как старые раны на теле истерзанной Украины,
как розы, когда-то сорванные с двух сторон одного куста.

НА ФОНЕ ПЕТРОПАВЛОВКИ

Внешний враг так ни разу и не штурмовал эти стены:
опоясаны мутной водой, высоки, неприступны, толстенны.
Занимал, обживал двести лет их лишь внутренний враг.
Равелины отеческой нашей бастилии и бастионы
ещё помнят молитвы, проклятия, вздохи и стоны
заговорщиков, цареубийц, вольнодумцев-бумагомарак…

Ясно вспомнилось вдруг, как бежал вот по этой стене я
вслед за храброй девчонкой и, скрыть мандража не умея,
вниз бросал то и дело испуганный заячий взгляд,
как менты нам оттуда свистели и что-то кричали,
а с другой стороны катерок отдыхал на причале…
Холодок по спине: это было едва ль не полвека назад!

Дальше как-то нечётко, а сам я куда-то за край ускользаю…
Память волны вздымает, и прыгают к деду Мазаю
в лодку лунные зайчики, шубки спасают свои…
— Ох, не надо раскачивать! Будет, вещали оракулы, хуже! —
и размыло потопом, зачатым в Маркизовой Луже,
всю мозаику жизни, все разворотило слои.

Вот Волынь и Литва (всем — виват!) входят в невский фарватер,
и радушно в свой сон принимает их Пётр-император,
ни о чём не тревожась, не перевернувшись в гробу.
В усыпальнице той же, в соборе, его почивают потомки,
по футштокам загробным следя погруженье державы в потёмки
и подъём их народа смиренного на роковую борьбу.

Пётр-апостол ждёт ангела в тёмном сыром каземате.
Ну а тот не спешит. Золотой в сером небе сверкает гиматий,
и для ключника Рая ещё не открылась тюрьма.
А беда прибывает — на девять… одиннадцать футов
ординарный превысила уровень, тиной опутав
русский мир и подняв из глубин его столько дерьма
что дышать невозможно: нужна цитадель карантина.
Детским ужасом перед глазами всплывает картина —
как вода в одиночную камеру дерзкой княжны
палачом сумасшедшим врывается. Близится казнь декабристов.
Колобродит народная воля (в сторонке — зачинщик и пристав).
Нарастает угроза: должно быть, какие-то дамбы нужны!

Обагрённая пеной Цусимы, вот-вот развернётся Аврора —
когти выпустит розовоперстое утро террора.
Вот и залп. Резонируют стены гранитные и берега.
Разверзаются хляби… Доселе в ушах отголоски…
Память, где твой оплот? Отплывает ковчег философский…
Не острог с острым шпилем, а в реку времён — острога…

Что стихия снесла: бедный разум ли? домик Параши?
вековые устои? Бунтарь у тюремной параши
пусть бормочет ужо своё или домашний уют,
как потерянный рай, вспоминает!.. Война ли, волна ли большая
на умышленный город накатится, опустошая —
но орудья осадные стен крепостных не пробьют…

Здесь томился мой ровенский дед, а какая свобода
поманила студента в пылу революции пятого года,
мой под Вильной родившийся дед испытал на себе —
по течению выше, в «Крестах», в оборонной шарашке,
что в блокаду была переправлена в Молотов: гены-мурашки
разбегаются, как тараканы, подзудом притихшей судьбе.

Но сегодня не страх (разве что — за потомство), а старость
леденит мою кровь. Уж недолго томиться осталось,
и всё меньше соратников рядом, в юдоли земной…
Не спасёт от потопа меня этот заячий остров —
и спросонок порой, разогнав своих призрачных монстров,
голоса чьи-то слышу снаружи и чувствую: это за мной!

Опубликовано в Паровозъ №9, 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Вам необходимо авторизоваться на сайте, чтобы увидеть этот материал. Если вы уже зарегистрированы, . Если нет, то пройдите бесплатную регистрацию.

Лихтенфельд Борис

Родился в 1950 году в Ленинграде. Поэт. Публиковался в самиздате (журналы «Часы», «Обводный канал», «Транспонанс»), в журналах «Звезда», «Нева», «Арион», «Волга», «Дети Ра», «Зинзивер», «Крещатик», «Слово/Word», «Плавучий мост», «Семь искусств», в венском славистическом альманахе «Гумилевские чтения» (1982), в антологиях «Лучшие стихи 2010 года», «Лучшие стихи 2012 года». Автор книг «Путешествие из Петербурга в Москву в изложении Бориса Лихтенфельда» (сер. «Поэтическая лестница», 2000), «Метазой» (2011), «Одно и то же» (2017).

Регистрация

Сбросить пароль