Вячеслав Лютый. РЕЦЕНЗИИ В ЖУРНАЛЕ “БИЙСКИЙ ВЕСТНИК” №4, 2020

«У БЕРЕГА ВОДА ЧИСТА И ХОЛОДНА…»
Красота и смысл в стихах Владимира Шемшученко

Владимир Шемшученко. Мысль превращается в слова. Избранные стихотворения. – СПб, 2020.

Туда, где пахнет яблоком и хлебом,
Туда, где Бог людей своих хранит,
Под русским некончающимся небом,
Где всё и вся – по-русски говорит.
Владимир Шемшученко

Совместить  гражданскую тематику с пейзажными и собственно лирическими стихотворениями удается далеко не всякому автору. Подобное свойство таланта присуще, как правило, только большим поэтам. Во всех остальных случаях одни творческие приоритеты, теряя выразительность и единственность художественного высказывания, уступают другим – и перед читателем предстает по преимуществу либо трибун, либо певец затаенных переживаний.
Стихи Владимира Шемшученко почти всегда остро социальны, их отличает жесткость национальных и родовых акцентов, духовная определенность. Эти приметы воплощены в интонации, в словаре, в логике развития сюжета и его контрастах. С полным правом их можно отнести к «поэзии мысли». Однако образность и способность поэта совмещать далекое с близким и мгновенное с вечным выходят за границы подобного лирического ареала и рождают вещи поистине нежные и тонкие.
Новая книга стихотворений Шемшученко «Мысль превращается в слова» 1 знакомит нас с автором во многом универсальным, а название сборника словно бы говорит, что слова, напитанные мыслью, притягательны и широки, глубоки и подчас самодостаточны, поскольку в них живет красота, которая выше всякого рационального суждения. И в заглавном тезисе книги самым важным оказывается превращение.
Шемшученко здесь предстает фигурой неожиданной в каждой последующей строке. Он может проявиться тихо и доверительно, в жанровом отношении – занимательно. И вдруг возникает сюжетный поворот – или, точнее сказать, сюжетный перелом, – и образ автора становится предельно отчетлив, а речь его обретает твердость и непререкаемую интонацию. В новом сборнике он кажется более лиричным по сравнению со своим литературным обликом прежних лет. Большой цикл стихотворений «Марине» является в этом смысле центром книги, в которой, разумеется, есть и другие тематические позиции. Однако такое единство любви и призвания, экзистенциальной тоски и социальной рефлексии, природных картин и жанра делают эту вещь своего рода «художественным  позвоночником» всего  корпуса  представленных вниманию читателя поэтических повествований.

Чиркну спичкой – и станет светло,
И в оконном стекле отраженье
Передразнит любое движенье,
И рука превратится в крыло…
…………………………………
Вспомни, как не плясал под чужую дуду,
Как старался в дугу не согнуться…
Не гони меня – я без тебя пропаду,
И стихи по земле разбредутся.
…………………………………
Я вижу рождение зла и добра
В лучах отражённого света.
Я знаю, как чёрная смотрит дыра
Из табельного пистолета.
…………………………………
Перебранка полешек, бормотанье огня
И волос твоих рыжих волнующий запах…
Я тебя назову: свет осеннего дня
Или, лучше, – предзимье на заячьих лапах.

У Шемшученко в построении сюжета очень большую роль играет созерцание. Причем автор, вглядываясь в пейзаж или ситуацию, не остается вдалеке от событий, но как-то неуловимо к ним приближается, будто скользя и тем самым преодолевая дистанцию. В этом есть элемент кинематографа, хотя чувство меры позволяет поэту погасить движение и остановиться вовремя, не превращая дальнее в фантасмагорию деталей, что так примечательно в текстах модернистских авторов.
Он помнит, что «Россия – это тишина», а русское созерцание приближает человека к самой материи бытия, преображая быт, который на деле – только малое, самое начальное средство, необходимое для прозрения.
Человеческая память живет в природе, в ее нерукотворных составных частях – реке, поле, лесе, которые однажды могут воспалиться и восстановить эпизоды прошлого: в печали – и радости, в беспощадном ужасе – и щедрости измученного сердца. Вот почему так много биографических отсылок в стихах поэта к истории рода и дружбе с корневыми, прошедшими жестокие испытания людьми, порой со страшной судьбой, но с не засохшим сердцем.

…Ты слышишь, как растет трава
Из глаз единственного брата…
…………………………………
Он был болен и знал, что умрёт.
Положив мою книгу на полку,
Вдруг сказал: «Так нельзя про народ.
В писанине такой мало толку».
Я ему возражал, говорил,
Что традиции ставят препоны,
Что Мефодий забыт и Кирилл,
Что нет места в стихах для иконы.

«Замолчи! – оборвал он. – Шпана!
Что ты смыслишь! Поэзия – это…»
И закашлялся. И тишина…
И оставил меня без ответа.

Русское начало у Шемшученко никогда не пряталось и не отрекалось от самого себя, он – человек наследства. Красный и белый цвет в его строках постоянно спорят друг с другом, будто имперская Россия и ее советское воплощение. Ни один цвет не берет верх постоянно. Эти краски, каждая по-своему, дороги автору и вошли в его плоть и кровь. Между тем, он с болью понимает, что сегодня русский человек на родной земле стал фигурой неприкаянной.
Исподволь, более изображая, а не называя вещи должными именами, поэт предлагает читателю мизансцены, в которых азиатский уклад теснит изначальный, славянский:
«Все назойливей запахи кухни восточной, / Но не многие знают – так пахнет беда». У него чрезвычайно обострено вглядывание и вслушивание в реальность. Он чувствует: что-то происходит, и обозначает – ЧТО. Осязает всей кожей: какие-то события готовятся и вот-вот свершатся, и обозначает – ПОЧЕМУ.

Проснусь среди ночи, как в детстве, луну отдышу
В замёрзшем окошке, и свет снизойдёт к изголовью…
У Господа я всепрощенья себе не прошу,
Я только молю, чтобы сердце наполнил любовью.

Когда надо мной в одночасье нависнет вина
За то, что себя возомнил и судьёй, и пророком,
Я чашу раскаянья радостно выпью до дна,
Чтоб сын, повзрослев, из неё не отпил ненароком.

Многие приметы настоящего и прошлого Шемшученко показывает вскользь на фоне размеренной интонации лирического рассказа. Сочетание мелькнувшей жизненной грани, острой и ранящей, со спокойной сюжетной основой оказывается на редкость пронзительным. Точно так же построены и подготовлены почти все финальные строки самых важных стихотворений поэта. Примечательно, что, когда он пишет о природе или о любви, о быте или творческом призвании, у него совершенно непредсказуемо, но очень естественно в строке возникает человек русской идеи, русского уклада и русского характера («Как все просто, по-русски, без глупых прикрас»; «…от безбожных отцов не рождаются русские дети»; «Я – смиреннейший подмастерье, / данник русского языка»; «Мы ляжем в нашу землю здесь, мы не уйдем, мы коренные, / И рюмку водки с коркой хлеба оставим на краю стола»).
В художественном созерцании поэта есть одна важная особенность. Соприкасаясь с большими вещами, он не умаляет собственную мысль, не принимает свою зримую малость в виду огромных окружающих предметов. Он – их часть, которая столь же велика.
Это слияние человеческого космоса – с космосом вещественным, слияние на равных началах. Потому что видимый человек есть только тень человека подлинного («…
Между небом и мной – неразрывная нить»; «…тучи тычутся в колени / И тают от тепла руки»; «… заново научишься дышать / И чувствовать губами привкус звука»).
Не в последнюю очередь в таком мироощущении сказывается происхождение автора. Он может посетовать на «западный» Петербург, который ему куда ближе срединной и пестрой Москвы («Все никак не привыкну к лесам и болотам, / Не хватает простора глазам степняка»), однако все его стихи о городе теряются на фоне более общих сюжетов. Кажется, что в них нет сверхзадачи, лирического откровения. И в том – совсем не изъян поэта Владимира Шемшученко, тут видны бытийные провалы города как такового. Наверное, мы вплотную подошли к черте, отделяющей органичную жизнь от искусственной, вольное и радостное присутствие в мире – от выморочного и безысходного. Близость подобной вехи в той или иной степени сказывается на всем строе современного ума и душевного обыкновения – в России это кажется несомненным…

У берега вода чиста и холодна.
Прозрачные леса отчаянно красивы.
Плесни-ка мне, дружок, карельского вина,
Затеплим костерок – ну, хоть у этой ивы.

Она среди камней стоит, едва дыша –
Объятия ветров настойчивы и грубы…
Мы наберём с тобой сухого камыша
И для неё сошьём из дыма лисью шубу.

Как дышится легко! Как звёзды высоки!
И воздух не горчит, а первым пахнет снегом…
Я подниму с земли листочки-лепестки
И глубоко вдохну, и выдохну: О-н-е-г-а…

Говоря о превращении замысла в слово, необходимо обозначить творческие черты поэта, который, собственно, и осуществляет это, без преувеличения, волшебство.
Фигура его противоречива, своенравная натура позволяет ему без церемоний, «прямо в губы» целовать слова. Хотя такой облик во многом напускной: автор вслушивается в звучание речи и искусно организует ее, оживотворяя художественными образами – и уходя от первоначальной сухости тревожащего сердце и душу замысла
(«Подснежник скукожился в банке, / Как ставшая былью мечта»). Поэт рисует нравы литературной среды в духе традиций Блока и Есенина, одновременно насыщая сюжет отблесками социальных явлений, драматизмом судьбы художника.

Позарастала жизнь разрыв-травой.
Мы в простоте сказать не можем слова.
Ушёл, не нарушая наш покой,
Безвестный гений, не нашедший крова.

У Шемшученко есть очень мудрое стихотворение, скромно определенное автором как «дидактика». Поэтическое вдохновение, по его словам, стоит соединять с реальным миром, яркими чувствами, с любовью к Родине, с неподвластной разуму песней. Поэзия – вся здесь, рядом с нами и внутри нас, на грани видимого и невидимого. И в этом ее загадка и великая сила.

Не заглядывай в бездну, поэт –
Жизнь земная всего лишь минутка.
Расскажи, как цветёт незабудка,
Поднебесья вобравшая цвет.
<…>
Расскажи, как туманный рассвет
Режет крыльями дикая утка…
Не заглядывай в бездну, поэт –
Своеволье не стоит рассудка.

У  Владимира  Шемшученко очевидна драгоценная для нынешнего времени особенность таланта: он способен видеть предмет и картину как нечто целостное. Острота художественного зрения позволяет ему вглядываться в детали, не расчленяя действительность на мертвые составные части, что с энтузиазмом душевнобольного делает сочинитель-постмодернист.  Красота и смысл – не инструменты познания отчужденного мира, а часть человека и царства, в которое он был некогда призван Создателем.
Хочется верить – не по ошибке.

И В ДАЛЬНИЕ ЛУГА НАВЕК ВЕРНУТЬСЯ…
О книге «Мои поэмы» Николая Алешкова

Жанр поэмы сегодня не особенно популярен. С одной стороны, современность приучила художника и его поклонников больше внимания уделять своего рода мгновенным лирическим «снимкам», отодвигая продуманное и долгое высказывание в сторону как якобы одряхлевшую творческую форму. Огромный вал поэтических фиксаций, часто более похожих на продукт самовыражения автора, нежели на произведение искусства, захлестнул литературу. Из стихотворения постепенно выветривается личностное начало, и остаётся лишь эмоциональный порыв, соединённый с ворохом реальных предметов и осколков воспоминаний, смутных и герметично-индивидуальных.
На этом фоне поэзия Николая Алешкова  отличается  видимой художественной  устойчивостью – его тонкая лирика органично соседствует с поэмами, а многие эпизоды стихотворений становятся впоследствии частью развёрнутого сюжета. И закономерно, что книга поэм этого автора воспринимается читателем как одно большое художественное  высказывание, объединённое не только мыслью, но и чувством. О чём бы ни писал Алешков, его строки сохраняют печать личности человека, который прожил жизнь, полную противоречий, счастья и горечи, знал любовь и сохранил трепетную веру в высшие законы бытия.
В книге его поэм есть как бы общая часть, где автор соединяет свою судьбу с долей русского народа – это «Ковчег», поэтическое повествование о ратных страницах Крыма. Сопричастность родной истории поэт старается передать сыну. Кроме того, трагические страницы его биографии соприкасаются с поэмой о церковном колоколе, сброшенном под речной лёд в годы гражданской войны богоборцами. Возвращаясь на законное место, колокол прогоняет выморочный сон, охвативший душу героя. Уже, казалось, погибшая, она вновь обретает радость жизни и смысл своего существования.
Остальные семь сюжетов книги носят отчётливо биографический характер. В них есть просветлённые картины детства, красота природы, порывы юной души, любовь, которая осветила последующие годы героя – и беда, пьянство, отчаяние и ощущение собственной ненужности. Противоборство великих и жестоких влечений окрашивает жизненный путь alter ego автора в драматические тона, но долгое повествование всё-таки приходит к гармоническому рубежу: талант и сердце уже не спорят друг с другом, а душа не сопротивляется своему непостижимому полёту сквозь пространство мироздания.
Многие картины в поэмах отчётливо биографичны, и это создаёт очень важную атмосферу достоверности при развитии сюжета.
Черты реальности берутся автором осознанно, в соответствии с изобразительной задачей; они почти осязаемы и не кажутся избыточными или трафаретными. Известные слова М.Ю. Лермонтова об истории души человеческой здесь чрезвычайно уместны, «особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление».
Современной поэзии очень не хватает медленного созерцания истории и биографии. Во многом погашены рассуждение и свойство прозорливо, не амикошонски сближать, казалось бы, далёкие друг от друга вещи. Простота поэтического языка порой заносится в число художественных недостатков.
Книга поэм Николая Алешкова не спорит с литературным безумием и упадком – она сразу обращается к предметам подлинным и серьёзным. И в этом её достоинство, не подвластное ужимкам бесплодного ума и щебету пустой речи.

Опубликовано в Бийский вестник №4, 2020

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то приобретите премиум-подписку.

Лютый Вячеслав

(род. 1 июля 1954, Легница) — советский, российский литературный и театральный критик. Член Союза писателей России.

Регистрация

Сбросить пароль