Владимир Гиляровский. НА ПЛОТАХ. Рассказы

БЕГЛЫЙ

Стояла  весна.  Кое-где  в  глубоких  оврагах  вековечной  тайги белелся  снег,  осыпанный пожелтелыми хвоями, а на скатах  оврагов, меж  зеленевшей  травы, кое-где выскакивали из-под серого  хвороста голубоватые  подснежники.  Верхушки мелких  сосенок  пустили  новые ростки,  светло-зеленые, с серыми шишечками на  концах,  заблистали бриллиантовые слезки на стволах ели, сосны и кедра. Молодая березка зазеленила  концы  своих коричневых почек,  а  на  окраинах  и  вся покрылась  изумрудным убором, рельефно отделяясь  от  темной  стены старых елей и сосен и еще черневшихся лиственниц.
По  утрам окраины тайги оживали: тысячи птиц кричали без  умолку на  разные голоса. Самый воздух, согретый яркими лучами солнца, был полон весеннего аромата сосны и березовой почки, полон расцветающей жизни, полон могучей силы.
Никогда не бывает так прекрасна тайга, как весной! И чем  дальше человеческое   жилье,   чем  тайга  глуше,  тем   она   прекраснее, величественнее и тише.
В  самой глуши никто не нарушит ее тихой жизни, никто не  мешает ее концерту, ее гармонии.
Каждая  птичка поет сама по себе, дятел сердито стучит в дерево, ловя  червячков, проделавших удивительные ходы в древесине,  плачет кукушка,  ветер  гудит,  стонут  от  него  косматые  головы   седых великанов.
Всякий  звук  сам  по себе, а дирижер – сама  тайга  –  все  эти раздельные звуки сливает в одно, и выходит концерт поразительный.
Человек  заслушается этого весеннего, дикого  и  очаровательного таежного  концерта, так заслушается, что всю жизнь тайга будет  ему мерещиться и живо будет вставать в памяти.
И  тем  живее  встает она, чем безотраднее  ему.  И  скажет  тот человек, если он болен лежит или заброшен в душный каземат,  скажет одно:
–  Послушать  бы  тайгу  денек, как кукушка  кукует,  как  дятел долбит,  как ветер гудит по вершинам, послушать бы еще раз,  а  там хоть и умереть!
И  манит  тайга  человека бывалого, неудержимо манит  из  душной тюрьмы на вольный простор.
Рискует  старый  бродяга  попасть под  плети,  под  меткую  пулю часового, а все-таки рвется хоть денек послушать кукушку  в  тайге, поплакать  с ней, как и он, бездомной, и умереть, отощав с  голоду, или  опять  вернуться  в  тюрьму,  обновленным  таежной  волей,  до следующей весны, до следующих надежд на побег.
Бывалого бродягу зовет кукушка, а молодого удальца тянет  родина далекая, дойти до которой редким приходится.
Раза   два  удалец  попробует  побороть  неизмеримое  расстояние тайги, раза два опять неволей вернется в каземат, а на третий они родину,   пожалуй,  готов  забыть,  а  все-таки  неудержимо   бежит поплакать с кукушкой о далекой родине.
И   вытягивает  весна  удалых  добрых  молодцев  из-за   решеток железных, из-за каменных стен, из-за острых штыков. И не страшны им в  ту  пору  стены,  не грозна смерть – они сами  не  помнят  себя, очарованные притягательною силой благоухающей вольной тайги.
–  Воля! Вот она, воля-то, где! А-ах!.. Не надышишься просто!  И сосной, и березкой пахнет… А там…
Он вздохнул и задумался.
Это был плотный тридцатилетний человек, в арестантском халатеи шапке без козырька.
–  А-ах!  Хорошо!  –  вздохнул он  еще  раз.  –  А  чего  стоило добраться сюда. Да! Даже страшно. Впрочем, чего страшного  –  пуля, смерть,  и  только. Страшно там, в этих подземельях,  где,  тогои гляди, тебя задавят землей, как червя в норе, в темноте. Сгинешь и свету  божьего не увидишь! Пуля что! Чик и шабаш! А там  всю  жизнь под землей, без надежды на солнышко взглянуть! Всю жизнь…
Он задумался.
– А солнышко-то, солнышко!
Бродяга  прикрыл глаза сверху, как козырьком, рукой и  посмотрел на запад.
А  оттуда  сквозь  чащу дерев прорывались режущие,  ярко-красные лучи  заходящего  солнца. Они играли и бегали на стволах  деревьев, соскакивали  с  них  и  блестящими  «зайками»  прыгали  дальше   на следующих стволах, на чуть зазеленевшейся траве, на сети сучьев.
Лучи  все  ярче  и  ярче горели, и наконец  меж  стволами  начал скользить  самый  диск  солнца, переливавшийся,  как  расплавленный металл, брызгавший сиянием ослепительных лучей.
Бродяга,  стоявший  на берегу лесного оврага,  жмурился,  а  все продолжал смотреть на солнце, опускавшееся за верхушки леса.
Чем  ниже  опускалось  солнце, тем темнее и  темнее  становилась пропасть оврага.
Все  выше  и  выше  бежали золотые «зайки» по старым  великанам, блеснули на их шапках, прошли розовой полоской по беловатым облакам и исчезли.
Как-то  сразу почернели овраг и лес, будто задернулись от  света черной занавесью. Сразу холодно стало.
Бродяга  вздрогнул, нащупал спички в кармане и  стал  опускаться на дно оврага, захватывая по пути сухой валежник.
Снизу тянуло холодом. Там еще белелся снег. Бродяга взглянул  на дно  и  переменил свое намерение. Он опять поднялся наверх,  выбрал чистую  полянку, натаскал хворосту, вынул спичку, погрел ее сначала за ухом и зажег.
Чуть  заметными,  беловатыми полосками побежал огонь  по  сухому валежнику,  зачернелся дым, а потом полосы огня, по мере  того  как темнело  небо, краснели; клубы дыма исчезали в темноте, сверкая  по временам  мчавшимися  кверху звездочками  искр,  или  прорезывались кровавыми языками пламени, когда бродяга шевелил костер или  бросал свежий валежник.
Он  вынул из мешка хлеб, воткнул кусок на палочку и стал  жарить над угольями. Хлеб дымился, трещал и слегка обгорел.
Бродяга  аппетитно понюхал, снял шапку, положил  ее  на  колени, перекрестился и стал есть.
Свежий ветерок подул из-за оврага и гулко зашумел вершинами.
– Наш, расейский ветерок, с заката. Ишь, теплый какой!
Он  подкинул еще валежнику в костер, нахлобучил шапку  до  ушей, устроил  постель  из  еловых  ветвей  и  хворосту  и  лег,   плотно закутавшись в широкий арестантский халат.
–   Дом,  а  не  халат…  Спасибо  смотрителю,  будто  знал,  что понадобится, – новый дал! – улыбнулся он.
И   представилось  ему,  как  перетрусил  носастый   смотритель, придиравшийся  за  каждую  мелочь к  арестантам  и  дрожавший,  как осиновый лист, перед начальством. Вспомнился ему и последний  побег из деревянной полусгнившей тюрьмы.
Ночь  была  такая  же  темная;  окно  его  секретной  камеры с заржавленной   решеткой  выходило  в  поле,   за   которым   синела бесконечная  тайга.  Под  окном торчали острые  концы  бревенчатого частокола,  заменявшего тюремную стену, и за  частоколом  постоянно двигалась взад и вперед полоска штыка – днем синяя и ночью  светлая от красноватого отблеска закоптелого грязного фонаря.
Он  долгое  время  смотрел  на  тайгу,  на  частокол,  на  штык, мелькавший то вправо, то влево от окна.
По  этому  штыку  можно  было знать,  где  часовой:  близко  или далеко.
Тогда  ночь  была  темная,  туманная, фонарь  мигал  красноватою точкой среди густого весеннего тумана, как тлеет керосиновая  лампа в бане.

Он  выставил  полугнилую раму, скрутил из белья веревку,  связал этой   веревкой  два  прута  решетки,  всунул  в  веревку   полено, принесенное  из  коридора под халатом еще  накануне,  и  начал  его повертывать. Веревка скручивалась. Вольный, свежий ветер прорывался в  тесную, душную камеру и освежал, ободрял его, уставшего до поту.
Веревка скручивалась, связанные ею прутья сжимались.
С другой стороны он также связал два прута и скрутил веревку.
Образовалось отверстие, голова в него проходила свободно.
Вспомнил  он,  как  хлопали по грязи кеньги  часового,  удалялся влево  отблеск  штыка, вспомнил он смелый прыжок, крики,  выстрелы, шум сзади, свист пули около уха.
Но   вспомнилось  все  это  как-то  неясно,  будто   давно   это случилось, а не три дня назад.
А ветер все гудел вершинами…
Бродяга    сквозь   полусон   прислушивался   к   этому    шуму, напоминавшему ему ночи – далеко, далеко отсюда…
Яркий  огонь  близкого костра грел ему лоб,  и  сквозь  закрытые веки бродяга видел или, лучше сказать, чувствовал, сначала красное, а  потом  фиолетовое  зарево, глазам было больно,  но  он  напрасно напрягал усилия открыть их. При каждой тщетной попытке поднять веки зарево  только принимало более яркую окраску и еще крепче сковывало глаза и усталые члены.
Он  был  как  бы в забытьи, голова горела, мозг сжимался,  грудь давило,  и всевозможные картины, одна другой фантастичнее, мелькали в его воображении…
Он забыл в этот миг все, все…

НА ПЛОТАХ

Лед  прошел. Вода на Москве-реке стала сбывать, а площади  низин все  еще  были  залиты на далекое пространство.  По  более  высоким берегам  синелись на черном иле надвинутые одна на другую и забытые водопольем льдины; по оврагам в виде громадных спящих чудовищ лежал снег,  а  на  обрывах на коричневом фоне старой травы  просвечивали зеленоватые  пятнышки и оживляли мертвые обрывы. Река ожила.  Серые чайки  парили  над  водой,  с  трудом рассматривая  в  желтой  ряби стальную  полоску,  камнем бросались за добычей,  хлопали  по  воде крыльями, и трепещущая стальная полоска, извиваясь, блестела  в  их изогнутых клювах.
Время  от времени из-за дальнего мыса выдвигалась темная  масса, широкая,  длинная,  извивающаяся по зеркалу воды,  как  исполинская змея. На концах ее мерно покачивались взад и вперед высокие фигуры, и  когда масса подвигалась ближе, то фигуры росли, росли и, как  на волшебной   декорации,  обращались  в  мужиков  и   баб,   усиленно поднимавших неуклюжие длинные весла на концах дровяного плота.
Один из таких плотов подходил к Москве.
На  середине  плота,  на куче соломы, с  багром  в  руках  стоял мужик,  одетый  в  синюю пестрядинную рубаху,  жилет,  который  был расстегнут,  лапти и овчинную шапку, заломленную  на  затылок.  Вся фигура  мужика с грудью колесом, поднятой головой и рукой на багре, которым  он  направлял оголовок плота, напоминала, в общем,  лихого лоцмана  на  картинах  крушений судов. Его  лицо  с  чуть  заметной растительностью,  двумя клочками приткнувшейся к углам  подбородка, так  и  горело  беззаветной удалью и сознанием  своей  силы.  Рамка волос,  выбившихся  из-под шапки и прилипших к  изрытому  морщинами лбу, была уже седовата и показывала, что сгонщику немало лет.
Плот  мчался… Навстречу ему издали бежали главы церквей, красные фабрики, высокие трубы с закопченными верхушками и круглыми черными шарами.  Вот белой полосой на темной перспективе замелькал  ажурный Бородинский  мост, полоса становилась все шире,  длиннее  и  вдруг, освещенная   мелькнувшим  из-за  облака  солнышком,   представилась плотовщикам  гигантским серебряным кружевом, растянутым  в  воздухе между берегами реки.
–  Никита  Семенов,  мост-от,  мост-от,  серебряный  вроде!..– сорвалось у кого-то из гребцов, уставившихся на панораму  Москвы и лениво поднимавших весла.
А  Никита  весь  погрузился  в развернувшуюся  перед  ним  давно знакомую картину и ничего не слышал.
Он  смотрел  и  на кружево моста, и на дымящиеся фабрики,  и  на золотые  главы  далекого  Новодевичьего  монастыря,  и  на   щетину лесистых  Воробьевых  гор,  и на низменный  Дорогомиловский  берег.
Каждое местечко было знакомо Никите.
Невольно всплыла в памяти Никиты первая путина на плотах  из-под Можая  в  Москву, когда за десять рублей ассигнациями  он  стоялв веслах  на  дровяном плоту, а потом и каждую весну стал  ходить  на плотах,  как сделали его, удалого да ловкого, сперва канатчиком,а потом сгонщиком. И хозяин сам, бывало, на плоту стоит, а правит все Никита.   Сорок  одну  весну  на  плотах  ходит.  А  сколько   горя насмотрелся он за это время! Сколько народу на его глазах потонуло, померло, без вести пропало, а уж сколько пропилось да в острогах из-за  этих  сплавов  сгнило – и не перечтешь… И вчера  один  канатчик потонул под Троицей. Стали на ночь канатиться, мужик-от соскочил в воду, думал, мелко, ан в глубь попал да под плот – только и видели…
Может,  зацепился за дерево, так до Москвы дойдет да  при  выгрузке всплывет синий, опухлый. А баба-то его как вчера убивалась,  все в воду рвалась, так к плоту самое-то от греха привязали…
С берега неслась звонкая, заунывная песня.
–  И  отчего  это,  – взбрело Никите, – сорок годов  на  погонах хожу,  а песен на нашей работе не слыхивал? Сапожник поет, портняга колченогий  поет, столяр поет и бурлак, и тот, на что уж каторжный, тоже временем поет, а нам вот песня и на ум нейдет.
И  стал  Никита добиваться, отчего на плотах песня не  спорится.
Сообразил он, что как сел на плот, так и греби до поздней  ночи,– значит,  не  до песни; потом на ночь к берегу приставать,  канатчик должен  первый с приколом в воду соскочить, плотовщики  окромя  баб тоже  канатиться  в  воду  лезут.  Приканатились.  Холод,  мокреть, обсушиться негде, спать некогда – того и гляди, плот водой  сорвет.
Какая  тут  песня? А потом опять, с пустой кашицы  да  с  черствого хлеба  петь-то мало радости. И решил Никита, что в их  работе  петь нельзя.
Солнышко  опять  спряталось за тучу, и мост,  вместо  ласкавшего взгляд   серебряного  кружева,  казался  серой  громадной   массой, утвержденной на серых, мрачных скалах, несшихся навстречу  плоту и грозивших  разбить  его вдребезги. Плотовщикам ясно  виделось,  что мост несется на их плот, и они боязливо косились на него, усиленнее работая веслами.
–  Наляг, братеники, наляг! – зычно покрикивал Никита, и гребцы, ободренные  ровным,  спокойным голосом первого  на  реке  сгонщика, энергичнее налегали на весла и отводили плот на фарватер.
А  мост  все надвигался ближе и ближе, грознее и грознее вставал из воды каменный устой.
Плотовщики  вскидывали  головы время от времени,  при  передышке между  ударами  весла,  различали живую стену  у  решетки  моста и городового, бессильно старавшегося отогнать публику.
С моста доносились возгласы:
– На бык, ей-богу, на бык! Во налетит… Вдребезги…
–  Куда  правишь-то,  черт,  пра-а черт!..  –  Последний  эпитет относился к Никите.
А  опасность была близка. Плот несло прямо на каменный устой,и публика, охотница до ужасных зрелищ, приготовилась видеть крушение.
–  Наляг,  братеники,  наляг!  – громче  прежнего  донеслось  до зрителей, и они видели как еще крепче мужики налегли на весла,  как Никита  багром отделил с одной стороны на аршин оголовок  плота  от длинного туловища, как это туловище дрогнуло, изогнулось змейкой в дугу, как оголовок с шестью низко нагибавшимися в веслах мужиками и двумя  бабами  исчез под мостом и весь плот, минуя устой,  помчался туда же.
–  Мама,  мы  поехали,  а плот остановился,  –  услыхали  сверху гребцы  детский  голос,  вскоре заглушенный под  мостом  отголоском ударов  весел,  плеском  воды  о  каменные  устои  и  грохотом   от перебегавшей на другую сторону моста публики.
Плот  вынырнул на другой стороне и прямо, как стрела,  продолжал нестись. Гребцы бросили весла и смотрели назад, на народ.
Никита,  весь  сияющий,  без шапки обернулся  лицом  к  мосту и раскланивался.
– Молодец, счастливо, с прибытием! – кричали ему.
–   Наляг,  братеники,  наляг!  –  опять  загудело  по  реке и раскатилось под мостом.
Опять  закланялись гребцы на концах плота, зрителям плот казался все  короче  и  короче,  солома  на середине  плота  представлялась желтым, неясным пятном, а мужики и бабы потеряли человеческие формы и казались нагибавшимися очепами деревенского колодца.
Никита  надел  шапку и плотнее уперся багром в  оголовок.  Около плота  мелькнули две-три небольшие лодочки с гребцом и рулевым.  Из лодок торчали багры, поленья дров, доски.
–  Никита Семенов, мартышки-то мыряют! – крикнул молодой  парень с оголовка плота Никите.
–  У нас, Ваня, не разживутся полешком… Вороны проклятые, только и ждут, как бы плот разбило где… Чужим горем кормятся!..
– Дома по Дорогомилову-то понастроили!..
– Наляг, наляг, ребятки, канатиться скоро!
Направо   перед  плотовщиками  раскрылась  необозримая   равнина Красного  луга,  на  которой,  как  разбросанные  кусочки  зеркала, блестели оставшиеся от разлива лужи, и ряд таких же зеркал,  прямых и длинных, словно обрезанных по мерке, в бороздах залитых огородов.
За  огородами тянулся ровный ряд куполообразных ветел, а еще дальше бурый  кряж  голой  Поклонной горы. Вдоль  берега  стояли  вереницы плотов  с  желтыми  пятнами  соломы и дымками  костров,  у  которых грелись бабы в желтых, как соломенные кучи, армяках.
По  берегу  то к городу, то обратно к плотам сновали плотовщики, другие кучками стояли по лугу.
Некоторые   кучки,   круглые,  делали  странные   движения:   то поднимали  вверх  головы, то опускали их,  то  все  вдруг,  как  по команде, наклонялись и садились на корточки, а затем опять вставали и опять смотрели в небо.
«Избалован,  ах избалован плотами народ, – думал  Никита,  глядя на  берег. – А все из-за чего?.. Деньги, кажись, трудные, а вот  не жаль…  Вон они в орлянку-то играют. Ишь, головы-те задрали к  небу, дождя   просят.   Круг-то  –  человек  тридцать.  Кровные   денежки проигрывают,  проживают.  И сам пропьешь…  А  все  хозяева…  Сейчас пригнали  плот, не успеешь приканатиться хорошенько,  ан  хозяин с водкой,  да  нарочно стаканище-то норовит такой,  чтобы  руками  не обхватить… Как не выпьешь? С мокрети да с устатку и хватишь… А  как хватил  –  в  глазах круги-круги пойдут, зеленые, желтые,  красные, синие…  Голова  закружится – ну и пошло! Вот этот первый-то  стакан отравы  все  наше горе и есть. А там и пошла, и пошла! При  расчете пьяного обочтут, в трактире тот хорош, другой лучше того, все  тебя угощают, ты всех угощаешь, и деньги все! Мало того, по пьяному делу разуют-разденут  люди-то  добрые, да еще  этапом  домой  ушлют:  не путайся, безобразник, по городам, паши, скажут, свою полосу! А  все отрава… И кажинный раз думаешь: ну ее к лысому, отраву-то –  а  как не выпить с устатку-то… обидится…»
Никита  стоял,  облокотившись  на  багор,  смотрел  на   луг и бормотал.
–   Дядя  Никита,  канатиться  где  будешь?  –  крикнули  ему с оголовка.
Никита вздрогнул и огляделся.
– Вон пониже ветлы-то… Наляг, ребятки, наляг…
Плот извивался и скрипел.
Иван  отделился от гребцов и перешел на середину плота. Это  был молодой,  могучего сложения парень в одной рубахе, с  расстегнутым, несмотря  на свежую погоду, воротом, без шапки и босой.  Он  поднял толстую  с заостренным концом жердь, намотал на нее бечеву, остатки которой собрал кольцами на левую руку, и встал на край плота.
Гребцы  усердно работали. Никита старательно то отводил  багром, то притягивал к себе оголовок.
Плот приближался к берегу.
Еще  несколько ударов весел, и он искривился. Его толкнуло снизу с такой силой, что все стоявшие на нем покачнулись.
Плотовщики бросили весла, схватили шесты и отталкивались ими  от берега.  Канатчик Иван с приколом в руках прыгнул в воду и окунулся до шеи. Двое других прыгнули за ним, и все трое быстро очутились на берегу.
Иван,  распуская  кольца  бечевы  по  мере  того,  как  от  него удалялся  плот, уносимый быстрым течением, старался всадить  острый конец прикола в землю, но прикол вырывало из рук и тащило вместе с Иваном и мужиками, помогавшими ему.
Наконец  удалось-таки  всадить прикол и  забить  его  чекмарем1.
Плот остановился и стал извиваться, как змея, которой наступили  на голову.
– Третью бечеву! Подтягивай третью…
– О-от так! Крепи ее! Крайнюю, проворней! – командовал Никита.
Веревки  закреплены. Плот еще треснул раза три,  заскрипели  его канаты из березовых прутьев, и он остановился.

***

Плотовщики сошли на берег.
Их  встретил  толстый, как слон, хозяин и, не  разгибая  жирных, раздутых, как в водянке, пальцев, подал Никите руку:
– С прибытием! Блаапалушна?
– Слава богу… Без задоринки…
–  Спасибо, Никитушка, спасибо… Сейчас с прибытием поздравим,а потом в трактир за расчетом.
–   С   прибытием-то  и  опосля,  прежде  бы   рассчитаться,– нерешительно  заговорил Никита, посматривая  на  четвертную  водки, стоявшую на земле.
–  Опосля!  Нешто  это  водится, что ты,  Никита  Семеныч,  тебе хорошо, а…
–  А другим-то плохо нешто? Перво-наперво расчет, а там всяк  за свои выпьет…
–  Ты сухой, а вон Ивану-то каково… – указал хозяин на дрожащего Ивана, с которого ручьями лила мутная вода.
– Ваня намок!
– Бог намочил, бог и высушит! – щелкал зубами канатчик.
– А ведь изнутри-то лучше погреться… Мишутка, наливай!
Мишутка,  пятнадцатилетний  сын  дровяника,  взял  четвертную и налил чайный стакан.
– Кушай, Никита Семеныч…
– Пусть вон Ванька пьет, – аппетитно сплевывая, ответил Никита.
– Пей ты, порядок требует того…
– Пей, не морозь человека-то, – послышалось между плотовщиками.
– Пущай пьет… Нешто я причина… Пей, отравись…
–  Какая отрава… Што ты… Сам выпью… – Хозяин взял стакан и отпил половину.
–   Кушай  ты  теперь!  –  подал  он  Никите,  закусывая   густо насоленным хлебом.
–  Пей  поскореича,  дядя Никита… Холодно  ведь!  –  нетерпеливо крикнул Иван.
– Посудина уж больно велика… захмелею, – отнекивался Никита.
– Ничего, с устатку-то!..
– Со свиданием!
Никита  залпом  проглотил  стакан,  отломил  хлеба  и  отошел в сторону.
Угощение продолжалось. Сначала выпил канатчик Иван, а за  ними остальные, кроме баб. Их хозяин и упросить не мог.
– Да ты пригубь, сколько можешь, Маланья.
–  Не  неволь: и рот поганить не буду. О празднике, живы-здоровы будем, выпьем уж.
Никита стоял поодаль и смотрел.
–  Отрава проклятая, тьфу, как с голодухи-то забирючило… Вон он, народ-от,  от  нее, как тараканы, сонные по лугу  путаются,  а  все отрава…
Он опять посмотрел на хозяина.
–  Брюхо-то  отрастил… вот бы в канатчики  его  на  путинку,  на другую, небось, стряс бы жир-то, ежели бы по-Ванькиному побегал!– добродушно улыбнулся Никита.
Ему  представилось, что хозяин бежит босой за плотом, как  вчера Ванька под Старой Рузой бежал: стали канатиться, а прикол-то у него вырвало,  и Ванька версты четыре босой по снегу да по заливам  плот догонял.  И сам Никита так же, как молод был, бегивал. Ловкий  был, сильный.  Канатчику  надо  быть сильным, а  сгонщику  умным,  чтобы течение понимать и берег, где приканатиться, разуметь.
Картины прошлого одна за другой воскресали перед Никитой.
Посреди деревни стоит большая светлая изба с огородом, а за  ним зеленые  луга, желтые полосы ржи, березовая роща. От рощи двигается воз  сена,  двое  ребятишек копошатся на возу, а лошадь  ведет  под уздцы  рослый,  краснощекий Васька, сын Никиты, а рядом  с  ним,в красном  сарафане,  с граблями на плечах идет  такая  же  рослаяи красивая мать Васьки.
Неделю  назад, когда Никита сел на плоты, он видел  только  одну мать  Васькину, старую, сердитую. Березовой рощицы  давно  уж  нет, изба  почернела,  соломенная крыша до половины  за  зиму  скормлена хромому бурке и комолой буренке.
Скучно  теперь в избе! На лавке сидит старуха, прядет и  думает: загулял  мой  запивоха!.. А допрежь весело в  избе  было.  Особенно весной.  Малыши на проталинке в бабки играют, Васька из города,  из извоза,  приедет на праздник. А теперь одна старуха в избе. Ребяток нет.  Маленьких съела деревня, большого – город. Махонькие померли: от  горла  один, потом другой от живота летом. А на что уж знахарка Марковна  старалась  отходить: и кирпичиком  толченым  с  наговором поила, и маслицем от чудотворцев мазала – ничего не помогло.
Васька  – этот в городе пропал. Сперва почетливый был, покорный.
В  легковых  извозчиках  ездил, домой рублей  пятнадцать,  а  тои двадцать на праздники-то подавал, а потом запил, в острог угодил, а там  и помер. Долго тогда Никита о Ваське плакал. О том плакал, что город Ваську съел. Жил бы в деревне себе, при земле, оженился бы, а захотел  погулять-попить – на то праздник есть… Плоты опять…  Нешто дело плоты? Ими сыт не будешь, плоты только хозяевам хлеб, а мужику разоренье  одно… Мало кто домой привезет заработок с путины  –  все деньги в московских трактирах остаются. Разве бабы только да  какой уж  каменный  мужик супротив соблазна устоит… А  прежде  все  лучше было,  народ построже был, да и хозяева не спаивали. Зачем на плоты мужик  идет,  коли они разоренье одно? – спрашивал себя  Никита.– Зачем  он  сам, знает, что плоты разоренье, а сорок  лет  ходит?  А затем, что издавна заведено было отцами да дедами на плотах ходить, так  и  тянет.  Чуть  весна – вся деревня на плоты,  как  праздника ждешь, натосковавшись за зиму-то. А тут хлеба нет, корму скотине не хватило, а хозяин-дровяник уже объезжает деревню и задатки раздает…
Картины одна за другой пестрой панорамой проходили перед Никитой.
А по реке шли плоты один за другим и канатились у берега.
У  одного  плота порвалась бечева и стащила в воду бабу,  другой пристал к чужому плоту, порвал канаты, и хозяин испорченного  плота с  рабочими  избил  до полусмерти неосторожного канатчика,  а  плот унесло  дальше  и посадило на мель. Около разбитого плота,  как  из воды,  вынырнули  десятки мальчишек на своих  легких  душегубках и переловили унесенные течением дрова…
Толпа  золоторотцев из «Аржановской крепости» прошла мимо Никиты наниматься выгружать дрова.
Эта толпа резко отделялась от толпы плотовщиков. При взгляде  на серые, похожие одна на другую мужицкие фигуры в рваных полушубках и понитках,  в  шапках с торчавшими клочьями кудели  и  с  глубокими, добродушными,   слезящимися   глазами   на   серых   лицах   Никите вспоминались  такие  же серые, однообразные, с клочками  соломы  на крышах,  с  глубокими слезящимися в прорезах соломенных  завалинок окнами деревенские избы… Видно было что-то родственное между теми и другими, будто одни родили других.
Толпа  оборванных,  грязных, зловещих  золоторотцев  в  остатках пальто, пиджаков, опорках напомнила Никите трущобы города, куда  он как-то  ходил  разыскивать запутавшегося в них Ваську.  Их  мрачные земляные лица, их грязные облезлые фигуры напомнили Никите виденные им  дома  с  разбитыми стеклами, с почерневшей, отвалившейся  сырой штукатуркой, зловонные, шумные…
Толпа  золоторотцев  шла быстро… Впереди  шагал  с  темно-бурым, лоснящимся  лицом здоровяк в жилете из когда-то дорогого бархатного ковра,  в  форменной  фуражке и опорках,  привязанных  веревками к оголенным по колено икрам. Остальная толпа с шумом шла за  ним.  За толпой, стараясь не отстать, торопился оборванец – высокий,  худой, беловолосый, напоминавший всей фигурой тонконогий гриб, растущий в подвалах,  и  как раз сходство с этим грибом усиливала  широкополая серая рваная шляпа.
Галденье  толпы вывело Никиту из забытья, он осмотрелся  кругом, встал и пошел в Дорогомиловский трактир за расчетом.

***

Дорогомилово  гудело.  По  всей набережной,  по  лужам  и  грязи шлепали  лаптями толпы сплавщиков, с котомками за плечами,  пьяные.
Двое стариков, обнявшись, возились в луже и, не обращая внимания на это  видимое  неудобство  положения, обнимали  друг  друга  за  шею мокрыми  грязными руками и целовались. Над самой водой,  на  откосе берега, раскинув крестом руки, лежал навзничь пожилой рыжий мужик в одной рубахе и в лаптях; пьяный плотовщик продавал еврею полушубок, против  чего сильно восставала баба, со слезами на глазах умолявшая мужа  не  продавать шубы, и вместо ответа получала на каждое  слово толчок  наотмашь  локтем в грудь и ответ: «Не  встревай,  дура!  Ты кто?! А?». Мимо Никиты продребезжала пролетка с поднятым верхом, из-под которого виднелись лишь четыре ноги в лаптях и синих онучах,и одна из этих ног упиралась в спину извозчика.
Около   трактира  толпы  народа  становились  гуще,   плотовщики перемешивались с золоторотцами. Корявый, с топорным лицом городовой разговаривал  с барином в шляпе и, указывая на толпу,  презрительно говорил:
– Нешто люди? Необразованность, деревня…
Никита   шел   и   то  и  дело  встречал  знакомых,   с   каждым останавливался,  говорил. При входе в трактир ему  встретился  едва державшийся на ногах канатчик Иван.
– Ваня, жив? – окликнул его Никита.
–  Ванька  нигде не пропадет! – ответил тот и со  всего  размаха распластался на мостовой.
В   трактире   с  низкими  закопченными  сводами  пахло   прелым полушубком  и  сивухой.  Все  столы,  стулья,  скамьи  были  заняты всклоченными  мужиками  в  рубахах,  пол  завален  сумками,   столы заставлены  чайной посудой, бутылками; стоял такой гомон  от  сотен голосов,  стуканья  посуды и звона медяков, что  отдельных  голосов нельзя  было  разобрать. Направо от входа за столом толстый  хозяин раскладывал бумажные рубли, покрытые медяками, на кучки и отодвигал каждую кучку к окружавшим стол плотовщикам.
Никита  получил  свою долю, и на столе появился чай,  баранки и четверть вина…
Вечерело.   Над   рекой  опустилась  беловатая   дымка   тумана, заморосил  мелкий, как из сита, скорее похожий на  осенний,  дождь.
Половые  в  белых  рубахах,  бесцеремонно  расталкивая  охмелевшие, кудлатые   головы,  опущенные  бессильно  на  стол  посреди   зала, становились между этими головами на колена, чиркали серные спички о широкие  спины  плотовщиков и зажигали лампы. Спичка,  случайно,а может  быть  из шалости брошенная половым, попала в рыжую  курчавую голову,  вспыхнуло несколько волосков, но обладатель головы  провел по  волосам  заскорузлой рукой, потушил пожар и, как не  его  дело, продолжал спать.
Никита,   согнувшийся,   обрюзглый,  с  затуманенными   глазами, колотил кулаком по столу и ораторствовал:
– И ругается… Пущай ругается… Бить нас мало…
– А ежели порядок такой? – возражает ему его толстый хозяин.
–  Бить… За порядок и бить… Сорок годов хожу на плотах,  ты  еще мальчонком эконьким бегал, а теперь и пузо отрастил и…
– Благодать господня…
– Нет, ты ногу покажи…
Хозяин выставил чищеный сапог в высокой калоше.
–  А  это что? А? Оттого ты и пузо отрастил, от жадности… С того пятак,  с  того  пятак  –  вот  и  пузо  и  нога…  Нешто  это  нога хрестьянина…  От жадности полтора сапога надето… –  сказал  Никита, указывая на сапоги с калошами.
– Кешка, брось! А ты выпей лучше…
Хозяин налил стакан.
–  Отравы-то?.. Вот кабы не эта отрава-то, так где бы ты полтора сапога  взял?  Сорок  годов на плотах хожу,  чугунки  не  было,  по Можайке  мы хаживали еще, ассигнациями получали и домой  носили…  А потому отравы не было и полтора сапога не видали…
Никита выпил залпом стакан и понюхал кусок кренделя.
–  Бить  нас  надо за отраву-то… Вот бабы – во у  кого  учиться…
Сердешная  калачика  не купит, все домой несет,  а  отчего?  Потому отравы не знает… Верно я говорю? – говорил Никита коснеющим языком.
– Верно.
Хозяин встал и пошел к буфету.
Никита  выбросил на стол четыре рублевые бумажки и немного  меди и крикнул:
– Вишь денег колько? Еще полуштоф – живо!
На стул, с которого встал хозяин, сел золоторотец.
– Друг, верно я говорю – бить надо.
– Верно, – соглашается тот, косясь на деньги.
– А коли верно, значит, выпьем…
– Угостите, коли милость будет…
–  И  угощу…  Ежели я недели мокнул, ежели я свое дело  справил, значит… Покажи ногу!
Золоторотец  конфузливо выдвинул из-под  стола  рваный,  грязный лапоть.
–  Где полтора сапога… А? – Никита потянулся к ноге золоторотца, стараясь  схватить  ее руками, и упал под стол. Золоторотец  бросил свою  рваную  шапку на стол, прикрыл ею рублевки,  огляделся,  взял шапку вместе с деньгами и исчез в дверь…

Опубликовано в Дарьял №2, 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

Гиляровский Владимир

(26 ноября (8 декабря) 1855. – 1 октября 1935, Мос-ква)– русский писатель, журналист, бытописатель Москвы. В 1894 году издал сборник стихов «Забытая тетрадь». Работал репортером в «Русских ведомостях». После Октябрьской революции Гиляровский пишет для газет «Известия», «Вечерняя Москва», журналов «Прожектор», «Огонек». В 1922 году издает поэму «Стенька Разин». Выходят его книги: «От Английского клуба к музею Революции» (1926), «Москваи москвичи» (1926), «Мои скитания» (1928), «Записки москвича» (1931), «Друзья и встречи» (1934). «Люди театра» (1941).

Регистрация

Сбросить пароль