Сергей Смирнов. ВЗЯТИЕ БАХТИНКИ. 1941

1.

— Рождество же, Господи! Сегодня же Рождество!

— Was?

Едва затеплившийся зимний свет сочился в щели деревенской светомаскировки — набранные из цветных тряпочек половики закрывали крохотные перекошенные оконца. В избяном сумраке проявилась сначала металлическая, крашенная синим кровать, потом обмазанная осенней глиной русская печь, занимавшая половину комнаты. В порыжелом комодном зеркале отразились забранные стеклом фотографии людей в старомодных одеждах и причёсках, а кое-кто и в военной форме.

В дверном проёме за раздвинутыми занавесками масляно отсвечивал тяжёлый немецкий пулемёт, раскоряченный на столе у окна среди закопчённых кружек и мисок с недоеденной закуской. Дырчатый ствол, задравшись, мирно рассматривал морозные узоры на стекле. Шинель и китель Карла, как всегда, висели на гвозде у входа, а курносые сапоги косолапо сохли на шестке вместе с чугунками и Аниными валенками.

— Diese Angst? Тревога? — снова сонно спросил Карл.

— Спи, спи… Рано ещё…— прошептала Анна.

А про себя добавила, перекрестившись в сторону чёрной иконной доски, прибитой гвоздём к бревенчатой стене возле печки: «Прости и помилуй мя, грешную…»

Когда-то давным-давно — если и вспоминать, то не упомнишь, а всего-то два года,— Иван, Анин муж, тремя ударами молотка приговорил — атеист новоявленный! — Николу Чудотворца к постоянному местообитанию, она его упросила. И через две недели ушёл на призывной пункт, откуда едва ли была видна долгая военная дорога, колдобинами своими и поворотами вымотавшая не одну человеческую судьбу. Дорога эта вела потом Ивана через две войны, но так и не отпустила, не привела к Аниному порогу, а поставила, после обморожения и контузии, в пехотный строй пополняющейся армии, от которой остался один номер, уничтоженной, отброшенной в начале октября немецкой танковой группой на едва подготовленные рубежи у Наро-Фоминска.

А до Бахтинки-то было — рукой подать!

Но не успел тридцатилетний солдат Ваня Губарев испить бахтинской сладкой водицы, что стояла всегда в сенном жестяном ведре, не нагреваясь в жару и не портясь, не повидал жену Анну, оставшуюся за линией фронта… Прислал только ещё весной, перед самой войной, письмо с сердечным приветом и фотографией из ярославского госпиталя. Он, видимо, писал и позже, но Анна ничего не получила, догадываясь, что виной тому не сам Иван, не перегруженная отправлениями почта, которая пыталась работать по-довоенному, а медленный круглосуточный гул нашествия, наперёд перекрывший все дороги и коммуникации.

Полтора десятка тощих куриц да сентябрьские огороды — вот всё, что напоминало о мирной жизни. Анна копала картошку, носила в вёдрах, ссыпала в погреб под печку, с утра до вечера прислушиваясь к раскатам незнакомого грома, идущего в узком пространстве между мокрыми лесами и повернувшим на зиму небом.

Немец наступал, приближался, это было ясно, и изменить ничего уже было нельзя. Передовые к нему части готовились к обороне, закапывались в левый высокий берег реки Шеняной, поросший мелким еловым лесом. Траншеи полного профиля с вынесенными на запад пулемётными гнёздами, стрелковые ячейки, редкие трёхнакатные блиндажи управления и связи, а вверх по долине — и капониры под никак себя ещё не проявившие новые советские танки. Всё это было оцеплено солдатами, обнесено колючей проволокой и накрыто камуфляжной сеткой, накинутой на бревенчатые треноги. Вдоль бровки песчаной террасы, у самой земли, гудела от натуги натянутая между ёлками незаметная проволока минного заграждения.

Из окрестных деревень Дурдино, Воскресенского, Поповки брали жителей на земляные работы, строить эту Шенянскую оборонительную линию. Бахтинских тоже захватили, хоть и было во всей деревне шесть неказистых домов, выстроившихся вдоль протухшей старицы, откуда и воду-то брали только на огород да на стирку. Бабы-солдатки, как Анна, Катерина и Марфа, Люська, больная, сопли до колен, три деда, что и летом в валенках мёрзли, и пятеро ребятишек, из них пацанов только двое: Митяй и Колька.

И получалось так, что Бахтинка, в случае немецкого наступления в направлении железнодорожной станции 143 км, оказывалась на острие удара, на ничейной земле, между молотом немецкой танковой группировки и наковальней Шенянской оборонительной линии.

…Анна перелезла через похрапывающего Карла, всунула ноги в катаные чуни, оделась, перевязав себя крест-накрест шерстяным платком, и ненадолго выбежала на двор.

Морозная дымка висела над долиной, почти не виден был высокий тёмный лес на левом берегу, сильно посечённый, побитый снарядами во время немецкого наступления. Загустевший воздух гнул к земле корявые приречные вётлы с серебряными повисшими ветвями.

В соседней избе, у Катерины, уже топилась печь, дымовой столб упирался в пустое небо. Часового не было видно, но Аня поняла, что он не прятался, а просто бросил пост, не выдержав ночного мороза.

«Немцу и самогонка не поможет, слаб он против русского холода,— подумала Аня.— Хорошо, что Карла в охрану не ставят, отморозит себе всё… А Ванька смог бы?.. В Финляндии-то, небось, холодней…»

Привычные эти мысли как-то сразу отошли на задний план — утренние заботы сменили их.

«Пора печку топить,— думала она,— изба тепло не держит, на колодец сходить надо, со старицы воды на стирку натаскать, а потом к Катерине заглянуть насчёт праздника. Война войной, а праздник-то русский, церковный, не то что Новый год. Три месяца уж в церкви не была, страшно в Воскресенское идти — как бы за партизанку не приняли. Разве Карлушу попросить?.. Или Люську… чтоб свечку поставила?..»

Чокнутая Люська, надев дырявые галоши, ходила иногда, несмотря на мороз, в близлежащие деревни, вернее, летала, взмахивая руками, как раненая птица, горланила что-то, по-журавлиному тоскливое и непонятное, придуривалась больше, приносила новости и слухи, частично придуманные её воспаленным мозгом. Немцы не трогали её, отворачиваясь, когда она выдавала заветренными губами неприличный звук, распуская слюни до продранных на коленках чулок.

Опять подумалось про Рождество: до войны-то, бывало, собирались всей деревней у Марфы, хлебосольной хозяйки и председателевой зазнобы, гуляли весело, с плясками и частушками, но сейчас набиваться к ней в гости Анне совсем не хотелось. Может быть, из-за того, что народу в деревне почти не осталось: сядем, а говорить не о чем! — а может, из-за обер-лейтенанта, командира немецкого взвода, считай, Карлова начальника, который поселился в добротном Марфином доме. У немцев это строго, субординация, а праздник-то наш русский — общественный!

…Бой за левобережье Шеняной был смертельный. Со стороны капониров пушки били внастил по верхушкам чахлого леса, но снаряды, гоня впереди себя шелестящую вибрирующую волну, рвались где-то за Дурдино, не нанося врагу никакого видимого урона, стёкла только в избах повыбивало, да осыпались скрюченные листья с дубов вдоль оврага, разделяющего деревню и хутор. Выше, навстречу нашим, шли над бахтинскими крытыми дранкой крышами немецкие снаряды, обрушиваясь на лесную оборонительную линию точно и неотвратимо.

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Опубликовано в Енисей №1, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Смирнов Сергей

Родился в Норильске в 1953 году. Семья деда репрессирована в 1930 году, жила в Казачинске, Тасеево, Стрелке, Галанино. Родители — ветераны Норильского ГМК. После норильской школы окончил МГУ имени М. В. Ломоносова (географический факультет), работал в университете, почти во всех крупных горных системах СССР от Средней Азии до Чукотки, в морской геологии на Арктическом побережье и шельфе от Лены до Колымы и Чаунской губы, на островах Медвежьих и Новая Сибирь. Был грузчиком, костоловом, водителем, связистом, строителем, плотничал. Жил и работал в Игарке. Несколько лет назад вернулся в Норильск, где живёт и по сей день, работает в «Норильскгеологии». Прозу и стихи начал писать в 1980-х, публиковаться — в 2000-х в чукотских и норильских газетах и литературных альманахах, в красноярском журнале «День и ночь».

Регистрация

Сбросить пароль