ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ В “ОГНИ КУЗБАССА” №5, 2018

НА УРОК К МАЯКОВСКОМУ

7 (19) июля исполнилось 125 лет со дня рождения великого советского поэта Владимира Маяковского.

В его творчестве с самого начала «во весь голос» зазвучал лейтмотив русской классической литературы, суть которого два столетия тому назад выразил устами своего героя Радищев: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлённа стала». С этой «уязвлённости» в нашу литературу пришла тема «маленького человека», которую не обошли своим вниманием ни Пушкин с Гоголем, ни Достоевский с Чеховым, ни Блок с Маяковским. К начинающему поэту приходит осознание его пророческой миссии правозащитника обездоленных и отверженных, он решительно и бесповоротно, раз и навсегда становится на сторону тех, по определению Блока, «нищих», которых «провели» – обманули и ограбили – «сытые»:

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!

Меня одного сквозь горящие здания

проститутки, как святыню, на руках понесут

и покажут богу в своё оправдание.

(Раньше, работая в школе и читая ребятам Маяковского, я заменял некоторые слова, режущие слух: «Эти люди, как святыню, на руках понесут…»)

Это стремление оправдать несчастных перед судом высшей справедливости звучит в унисон с подвигом Чехова, незадолго до этого совершившего поездку в «место невыносимых страданий» и запечатлевшего увиденное в книге «Остров Сахалин». А безымянный «старикашка» в стихотворении «Адище города» вполне мог носить одну из известнейших в русской классике фамилий – Вырина или Башмачкина, Девушкина или Червякова:

А там, под вывеской, где сельди из Керчи, –

сбитый старикашка шарил очки

и заплакал, когда в вечереющем смерче

трамвай с разбега взметнул зрачки.

Та же беззащитность, та же растерянность, та же боль от сознания поруганного человеческого достоинства, что у героев Пушкина и Гоголя, Достоевского и Чехова, со всей определённостью свидетельствовали о стремлении Маяковского встать в ряд с этими «исполинами», как назвал русских писателей в одноимённом рассказе А. И. Куприн.

Новое время внесло диссонирующий элемент в литературную разработку темы «бедных людей».

Представление о нём может дать своеобразная перекличка двух русских писателей. В конце ХVIII века Карамзин решительно заявил, что и крестьянки, подобные простолюдинке Лизе, любить умеют, то есть в нравственном отношении ничуть не уступают своим господам.

А в начале ХХ века современник Маяковского Бунин в повести «Деревня» не менее решительно ответил: вот, мол, вам ваша Молодая и вся её «любовь».

Речь, по существу, зашла о том, способен ли веками томившийся в кабале бедняк к нормальной человеческой жизни, способна ли воскреснуть душа человека, выросшего во мраке косного застоя и невежества. Полярность ответов на этот вопрос и составила суть вышеупомянутого литературного диссонанса.

Утвердительный ответ дал автор «Пигмалиона».

Английский писатель считал, что материальное благосостояние и сопутствующие ему образование и воспитание способны облагородить человека. На наших глазах происходит метаморфоза с уличной торговкой, превращающейся в милую и деликатную мисс.

Этому оптимистическому решению противостоит непреодолимый пессимизм автора «Собачьего сердца».

Булгаков недвусмысленно выразил мысль о том, что шариковым самой судьбой определена жизнь собачья. К собаке можно проявить милосердие, её можно приласкать и сытно накормить, собака может даже стать преданным другом человека, и вообще – как она мила, пока знает «место»! Именно в этом контексте литературной проблематики становится понятным глубинный смысл стихов Маяковского:

Я знаю –

город

будет,

я знаю –

саду

цвесть,

когда

такие люди

в стране

в советской

есть!

«Такие люди» символизируют у Маяковского начало духовного обновления. Такие герои делают его единомышленником Горького, Фадеева и Николая Островского. Забыла своё «место» Ниловна, начинает пробуждаться уважение к своей личности у Морозки, совершенно новыми нравственными критериями начинает оценивать людей Павка Корчагин.

«Державный шаг» «таких людей» освятил образом Христа Блок. За «такими людьми», «скользя и падая», устремлялся Есенин…

Пытаясь понять и выделить в «таких людях» основное, Маяковский резюмирует это в поэме «Хорошо!» словом «наше»:

В наши вагоны,

на нашем пути,

Наши

грузим

дрова.

Это определение становится у поэта показателем того духовного перелома, который происходил у него на глазах:

Какой-то

cмущённый

сукин сын,

а над ним

путиловец –

нежней папаши:

«Ты,

парнишка,

выкладай

ворованные часы –

часы

теперича

наши!»

Говоря о Маяковском, с грустью констатируешь, что мы сегодня словно уходим от него. Но ещё большую горечь, как и прежде, испытываешь от сознания того  факта,  который  имел  место  14  апреля 1930 года: нет, не мы уходим сегодня от поэта, это он ушёл от нас тогда, ушёл к нашим далёким потомкам, ушёл, подобно Радищеву, спасаясь от «рвачей и выжиг». Ушёл, как ушли восьмидесятилетний старец Лев Толстой и его духовный предтеча, обречённый на вечную молодость Лермонтов. И никакие журналистские расследования не в состоянии поколебать той горькой в своей простоте истины, что «такие люди», опережая нас в своём духовном развитии, не могут, как Блок, выжить в удушливой атмосфере мелочных интересов и стяжательства. Чтобы вернуться в русло литературного контекста, отсылаю читателя к самому, на мой взгляд, грустному произведению русской классики – рассказу Лескова «Инженерыбессребренники», с которым перекликаются строки поэтического завещания юбиляра:

Мне

и рубля

не накопили строчки,

краснодеревщики

не слали мебель на дом.

И кроме

свежевымытой сорочки,

скажу по совести,

мне ничего не надо.

Мы, конечно же, не обманываемся насчёт этого видимого аскетизма. У «таких людей» просто иная – по Эпикуру – шкала жизненных ценностей. Доводя до логического заключения принцип создания литературного контекста, на основе которого только и возможен «конструктивный», как мы сегодня выражаемся, разговор о поэте, привожу в подтверждение вышеобозначенного суждения стихотворение Велимира Хлебникова:

Мне мало надо!

Краюшку хлеба

И каплю молока.

Да это небо,

Да эти облака!

Вячеслав ЕЛАТОВ, г. Прокопьевск

 

АЛТАЙ ЕДИНЫМ ВЗОРОМ

Бронтой Бедюров.

Алтай-Хангай – вечная Родина. М.: Вече, 2017. 432 с.

Антропология. Этнография.

Алтайский фольклор наследует традиции тюркомонгольской народной литературы, восходящие к раннему Средневековью и более ранним периодам истории Центральной Азии. Изданная в канун 70-летнего юбилея народного писателя Алтая Бронтоя Бедюрова книга «Алтай-Хангай – вечная Родина», уже в своём названии содержащая ключевой топоним алтайской культуры, стала собранием исторических авторских эссе, важнейших этнографических, культурологических материалов.

Открывает книгу «Слово об Алтае». В нём с первых строк проявляется исследователь и поэт, верный сын своего народа, искренне любящий Алтай.

Используя самые древние источники, начиная с Геродота, автор обозначает во вступлении насущные вопросы исследования алтайской культуры. Он вступает в диалог с читателем, обращается к нему, вспоминая, напоминая, рассуждая. Завершают «Слово» стихотворные строки автора, образно передающие суть исследования:

Да поклонимся, весь народ, с почтением к Алтаю,

Оп-куруй!

О, Алтай-Хангай, Агаш-Таш, Ай-Кюн,

Дьер-Суу, Ак-Ярык!

О, алтай-киши, ак санаа, амыр юрт!

О, тёрё-тёс, тёрёл тил!

О, Кюн-Буркан и Ай-Буркан!

О, Кёк-Тенгери! Юч-Курбусту-каан!

О, Бай-Улгень и девять его сыновей!

О, Алтай как Кудай!

О, Кудай как Алтай!

Оп куруй, куруй, куруй, оп куруй!

В слове – знак, в слове – завет, в слове – код.

Не загадочный, не таинственный,

Но – сокровенный, но – простой и ясный,

Как небо, как земля, как вода.

Люди Алтая, успевайте познать свой язык.

В нём Дух!

Вместе со «Словом об Алтае» в разделе опубликованы другие исторические эссе: «Как расселялись телеуты», «Исторические песни», «Песнь о разорении Алтая»… Они готовят читателя к следующему разделу, содержащему такие исторические предания, как «Сыновья Калдана», «Ойрот-Каан», «Кёшё-Агаш, или Отчего Кош-Агач получил такое название», цикл преданий о князе Ярынаке. В каждом из них, переведённом автором, содержатся важные детали событий, отображение реально произошедшего в памяти народа. Творческое восприятие, интерпретация его в народном сознании. Образ мыслей и языка – основа для понимания и воссоздания точной исторической картины зарождения великого горного края.

Издание включило в себя не только дополненное собрание алтайских исторических сюжетов, но и сказок, топонимических легенд и образцов древней поэзии, многие из которых в русском переводе публикуются впервые.

Изучение топонимов – один из наиболее наглядных методов познания культуры, популярный, широко распространённый и важный для укрепления межкультурного взаимодействия. Среди прочих в издание вошли предания «Почему озеро называется Алтын-Кёль», «Как Бабурган горой стал».

Органичны и важны избранные сказки в составе книги. Что из прошлого нашло отражение в сказке, каким предстаёт Алтай в глазах народа? В сказках – суть алтайской народной мудрости, характера: «Белый камень», «Братья сироты», «Дельбеген и старик Башпарак», «Как погиб последний мамонт», «Легенда о сотворении человека».

Приложения начаты статьёй «История не пишется – история рассказывается», характеризующей значение легенд и преданий как устных исторических источников. Авторы её – профессор ТГУ, д-р ист. наук Л. И. Шерстова и новосибирский историк и этнограф Е. В. Королёва, также принявшая участие в подготовке книги как автор поэтических переводов и литературный редактор.

В разделе приложений можно найти и материал, описывающий и анализирующий художественный метод Бронтоя Бедюрова, его творческий путь, становление сегодняшнего писателя первой величины.

Глоссарий и топонимический указатель предлагают новую, более точную по звучанию аллитерацию алтайских терминов, а также их перевод на русский язык.

Структура книги продумана и выстроена таким образом, что профессиональный исследователь сможет использовать её как полноценный источник дополнительной информации, те же, кто только начал знакомиться с национальной алтайской культурой, получат уникальные сведения, не представленные в других изданиях. «Алтай-Хангай – вечная Родина»  позволит  сделать  первое  знакомство  с богатейшей историей и культурой народа занимательным и в то же время серьёзным.

Бронтой Бедюров в яркой художественной форме излагает историю Алтай-Хангая в контексте глубокой литературной традиции, иллюстрируя свои тезисы собранием подлинных фольклорных текстов как в непосредственном изложении, так и в литературной обработке. Эта книга важна и актуальна, давая возможность читателям обозреть великий Алтай единым взором. Завершая свой большой труд, автор пишет:

Я

За собою оставил

Открытым

Огромное синее небо,

Откуда прорезались

Звёзды глаза

Человека,

Жаждущие познать загадку

Вечной истины жизни…

Это – пылающий,

Прожигающий душу

Взгляд Тоньюкука,

Это мудрый,

Проникающий в душу

Взгляд Кюль-тегина.

И солнце,

Золотое,

Проходящее ровно

По профилю лица, – это мир мой,

Древний и новый…

Е. ПЛИТЧЕНКО, г. Новосибирск

 

«В ОКРУГЛОЙ СИНЕВЕ СТИХА»

О книге Н. Лясковской «Сильный ангел»

Пришло время написать о книге Натальи Лясковской «Сильный ангел», изданной в библиотеке «Сибирских огней» в 2014 году. Время это пришло для меня. Почитатели её поэзии и так знают Наталью Ляс ковскую, а непочитатели всё равно читать моё эссе не будут. Но я её стихи люблю, вот и возникла давно назревавшая необходимость – поделиться впечатлениями о книге, которой я жила два года и теперь знаю почти наизусть.

Жизнь – одуванчик невесомый

Всевышним бережно несомый

куда-то в тихий рай пешком…

Но ветер – фу! – и сгасшей свещью

былинка тонкая трепещет

с одним единственным пушком.

В шести строках на первой же странице – содержание всей книги. Взгляд от общего, по большому счёту, без мелочей и частностей. Как на планету Земля из космоса.

Всё-таки образ – это необъяснимое чудо…

Казалось бы, с самого детства только о том и говорят и так и этак, что жизнь хрупка: был человек – нет человека. И вдруг одним словом – одуванчик – всё, что ты знаешь о жизни. Это так здорово, так точно, так красиво и глубоко, что хочется сделать что-нибудь безумное. Ну, например, заорать с балкона: «Люди! Я вас люблю!»

Сколько же историй, лиц, картинок, воспоминаний рождает этот образ! Вот карапуз, впервые увидевший одуванчик… Это же таинство! Он и зачарован этой прозрачной, пушистой красотой, и одержим стремлением её уничтожить. Кто-нибудь смог вообще дождаться, когда ребёнок сам перестанет дуть на одуванчики? Он и бог, и разрушитель в одном лице.

Какое из этих двух начал в нём победит?

И как часто именно одну пушинку невозможно сдуть. Она цепляется, сохраняя образ одуванчика. А нет её – и нет одуванчика, нет жизни…

Эта пушинка необъяснимым образом сплетается у меня с другим образом – ПРАДЕРЕВО.

Ты, дерево, вышло из чрева лесов

и так средь равнины огромной

стоишь словно стрелки

вселенских часов

сошлись на двенадцати ровно!

А ведь Земля очень похожа на одуванчик. Зелёный одуванчик, от которого может остаться одно дерево на голом пространстве, как на лысом черепе…

Пока одуванчик ещё цел, пока Господь несёт его, пока ветер судьбы ещё не растрепал его, кажется, что поэзия Натальи Лясковской – это эдем, благоухание, торжество цветения, солнца, запахов, плодов – так часто встречается образ сада. Но это не пейзажная лирика. Я бы назвала это сюрреалистической стихотворной живописью. Зимний день может предстать внутри ледяного куба, солнце – проливающимся из стакана мёдом, а звук – в зрительных образах. Вот так, например: «…а день начинался из уха, похожий на русло речное…» – и далее из звуков рождаются картинки, образующие причудливую композицию дня, в котором реальная окружающая жизнь соединяется с ассоциациями мгновений бескрайнего пространства времени. И здесь хочется мимоходом сказать читателям и критикам, так часто выражающим недовольство по поводу отсутствия знаков препинания в некоторых стихотворениях Натальи Лясковской, что они здесь, в этом пространственно-временном потоке, настолько же неуместны, насколько пропорциональность реальных предметов в картинах Сальвадора Дали.

Явления и предметы в картинах Натальи Лясковской тоже образуют совсем иные, непредсказуемые связи и соотношения. Мы внутренне привыкли сопоставлять явления одного порядка: если слева стена, то справа, например, стол, если слева река, то справа поле, или село, или гора… Как же я завидую всякому, кто впервые прочтёт вот это:

И, сохраняя непорочный вид,

идёт по саду пресвятая дева:

луна полна, плоды висят на древах,

направо – поле спелое, а слева –

беременная

бабочка

летит…

«Справа» и «слева» здесь как чаши божественных весов, для которых всё равновесно, равноценно, равномало и равновелико. Дева Мария и бабочка равнобеременны…

Книга, словно спираль, воронка, закрученная ветром, а каждое стихотворение – былинка одуванчика, попавшая в круговорот. И стихи, потеряв свой хронологический порядок, подчиняются законам жизненной спирали, перекликаясь на каждом новом витке. На одном развороте могут встретиться раннее и позднее стихотворения: «Чужие» и «Я сама себе Украина…». Но опять это в нашей человеческой логике «Пропили родину, дом продали и сад» – маленькая драма семьи, а разрыв Украины и России – драма мирового масштаба. Но на божественных  весах  они  равноужасны.  Слева  ребёнок, настолько напуганный происходящим, что его самого нет в стихотворении: ни возраста, ни пола, ни собственных движений, ни местоимения для себя, ни места, откуда он наблюдает… Из машины? Из дома? Из сада? Событие настолько стремительно расширяет пространство сознания ребёнка, что он теряется в нём. Справа, конечно, более масштабная драма, но и герой уже похож на ту единственную былинку одуванчика, которую не так-то просто сдуть. Он ориентируется в происходящем, даёт ему оценку, делает свой выбор и знает, что поможет ему удержаться:

…припадаю к иконам, как птица:

да укроет родную землицу

Божья Матерь

Цветастым Платком…

Этот пространственно-временной сквозняк всего поэтического мира Натальи Лясковской иногда, как на фотографии, фиксируется вспышкой образа:

…что-то сдвинулось, видно, во времени:

то бандеровцы ходят, то древние,

кто с копьём, а кто с лазерной пушкою,

кто-то наг, кто-то в шубе с опушкою…

Повторюсь: эта поэзия, особенно ранняя, похожа на живопись. Но она настолько же богата звуком, как и красками. Фонемы сочетаются так, что ты явственно слышишь море, шуршание гальки или жужжание пчелы… или вдруг незатейливое детское «тра-рара-та-ра» прорвётся из общей ткани слов:

и в этом краю украинского лета

мы с братом

дуэтом

росли.

Прислушайтесь: «там, на полу, болтливые бутылки»… Это вам не стеклотара звенящая. Звуки Б, У, Л, Т мягко переливаются друг в друга и передают предвкушение будущего вина… И далее – «тёмный мир кладовки»: «(для них, уже который год подряд, вокруг ограды зреет виноград), в кошёлках – яблок нежные затылки, литые тушки груш, венки из лука, горшочки, банки…». Кто в детстве крался по кладовкам или чердакам, тот в этих звуках услышит, что кто-то тихо шевелится, какой-нибудь паук-великан – сторож темноты. И так же явственно нахлынут запахи…

Больше всего меня поражает в поэзии Натальи Лясковской вот это богатство и зрительных, и звуковых, и обонятельных, и тактильных ощущений при точном смысловом использовании слова. И не так-то просто научиться воспринимать всё это одновременно. Первое время я то уходила за звуком и, прочитав стихотворение, не понимала, о чём оно, то погружалась в запахи, теряя всё остальное – совсем уж забытое, эротические ощущения, которые можно разбудить чтением, – это заставляло бросить книгу, терзаясь не то завистью, не то вопросом: «Как?! Как так можно писать, если это читается на грани крика, восторга, счастья, отчаянья, боли…».

Но потом я училась – Лясковская меня и научила.

Перечитывая снова и снова, от корки до корки, научилась читать всеми органами чувств, во всей их симфонии. А иначе эту книгу жизни не прочесть! Не постичь, почему и как эта пушинка на одуванчике всё ещё держится. И откуда берутся силы, чтобы пойти на новый виток жизненной спирали, «наталкиваясь на летящих в будущее»…

И сердце откроется снова – расчищу забытый исток,

И снова на каждое слово накину волшебный платок,

И жизнь станет вновь не напрасна –

взгляни в зазеркалье листа:

Ведь может и боль быть прекрасна,

ведь может и боль быть чиста…

Марина ЧЕРНОСКУТОВА, пос. Кузедеево Кемеровской области

 

БЕРЁЗОВАЯ РУСЬ

Отклик на стихи Валерия Дмитриева (Огни Кузбасса. 2017. № 4).

Валерий Иванович родился в посёлке Кузель, находящемся в нескольких километрах от города Тайга.

После долгих странствий по Заполярью он вернулся в Кузбасс и поселился в своём родном посёлке.

Стихотворение «Заставушка» открывает стихотворную подборку В. Дмитриева в журнале.

И выстоялась травушка,

Кивает: «Покоси»…

Как древняя заставушка,

Деревня на Руси,

– прочитал автор – невысокий человек, похожий на крепкого лесовичка-боровичка. И как-то тепло стало на душе от этих строк. Все сидящие в зале в день представления журнала с тёплым вниманием слушали Валерия Ивановича.

Мне захотелось узнать немного больше о его творчестве. На электронной литературной карте областной научной библиотеки им. В. Фёдорова я прочитала книгу «Берёзовая Русь», удивившую меня прежде всего своим объёмом – более пятисот страниц. Она издана в 2016 году «Кузбассвузиздатом».

Книга состоит из десяти разделов. Назову лишь несколько из них: «Может, это судьба – жизнь в России прожить», «И память вновь вскипает у виска», «Мой милый край – земля, где я родился», «Штормовая симфония», «Верит в Россию влюблённый поэт», «Когда рука писать устанет, стихи морзянкой отстучу». Стихи Валерия Ивановича просты и доходчивы для любого читателя. Начиная с первого стихотворения «Россиюшка – Берёзовая Русь» по всему сборнику идёт рефрен: берёза. «Хочу я видеть сильную Берёзовую Русь», «Здесь Родина моя, как скатерть-самобранка, Берёзовая Русь», «Здесь, среди шёлковых берёз», «Среди белоствольных берёз», «Где та берёзка белоликая», «Так плачут неслышно от боли берёзы», «Среди стайки зелёных берёз», «Зарумянились стайки пугливых берёз», «Где среди берёзовых околков», «В краю, где берёзами с детства пленён», «Берёзки в юбчонках, как стайка девчат».

Книга издана в год 120-летия Тайги, поэтому третий раздел посвящён труженикам железнодорожной магистрали, станции, городу, посёлку, что прилепился к Транссибу или, как у Валерия Ивановича, «прицепился за Транссиб». Раздел так и называется: «Тайга моя! Тебе сто двадцать лет». Здесь стихи: «Возрождайся, Тайга!», «Паровоз», «Техшкола», «Полигон», «Вокзалы», «Поезда», «Светофоры», «Полустанок», «Песня о Тайге», «Тайгинские зори», «Транссиб». С какой любовью, а порой с грустью и душевной болью написано то или иное стихотворение.

Созвучья выстраданных слов

Хочу оставить на страницах.

Запечатлеть людские лица,

Дела и подвиги отцов,

– так поэт видит своё предназначение на творческой ниве, которое ему вполне удаётся. Для себя я отметила ещё такие строки:

Дарю тебе прекрасные стихи,

Ты пригуби их, затаив дыханье.

Излечит пусть и зрячих, и глухих

Поэзия – как чудо мирозданья.

Татьяна ГОРОХОВА, г. Топки

Опубликовано в Огни Кузбасса №5, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Lit-Web

LitWeb: литературные журналы и книги. Обучение писательскому мастерству.

Регистрация

Сбросить пароль