Георгий Квантришвили. ПОЭТ ВИКТОР БАГРОВ (1912-1938) 

Сейчас имя Виктор Багров в первую очередь ассоциируется с персонажем фильмов «Брат» и Брат-2», старшим братом национального супергероя. Для одного или нескольких поколений главной цитатой Виктора Багрова так и останется: «Одно слово – румын». Кинофантом прописался на жилплощади реально существовавшего человека. По кому ещё из поэтов так бесцеремонно проехался каток фортуны? Говорят, снаряд дважды в одно воронку не падает, но… уточнение запроса «поэт Виктор  Багров»  выведет  на  реально  существующего  поэта-современника. Разве что в фамилии современника ударение приходится на первый слог, что Гуглу, скажем честно, безразлично.
Несправедливо утверждать, будто поэта Виктора Багрова не пытались возвратить в литературу. Те, кто выжил, вспоминали Багрова чаще, чем кого бы то ни было. Стыдливо умалчивая о причинах смерти: «Рано, очень рань оборвалась его жизнь…» (В.Е. Козин), «трагическая его гибель» (П.П. Нефедов), «Случилось так, что поэт не успел поседеть со своим поколением…» (Л.А. Финк) и т.д. Не очень чётко определившись с возрастом (а как определиться, если даже день рождения неизвестен?): «на двадцать пятом году» (В.Е. Козин), «прожил всего двадцать пять лет» (П.П. Нефедов), «ушел из жизни, когда ему было всего лишь двадцать пять» (Л.А. Финк) и т.п. Посмертно его книги издавались четырежды, из них три раза в Куйбышеве. Первая (Стихи и поэмы, 1958) могла бы стать одним из намёков на провинциальную послесталинскую оттепель. Дополненному переизданию в 1969-м году суждено было этой оттепеле послужить уже одной из последних предсмертных судорог. В 78-м отдельной книгой вышла поэма «Емельян Пугачёв», Magnum Opus Багрова, оформленная выдающимся книжным графиком И.В. Дубровиным. Наиболее актуальная багровская книга на сегодня, поскольку московская «Ветровая страна» вышла четырьмя годами ранее. Итог: выросло поколение и растёт следующее, в глаза не видавшие книг Багрова (выведем за скобки букинистов и библиотекарей). Такого поэта для них нет. Почти полвека выброшено псу под хвост. Что не значит, что предыдущие годы угодили псу под что-то другое. В 1985-м году (семь лет как вышла четвёртая из книг) главный критик региона оценил ситуацию трезво: «Большинству современных читателей имя Виктора Багрова говорит очень мало. Даже волгари почти не знают его стихов и поэм». «И это обидно, особенно для нас, куйбышевцев» – сокрушался Лев Адольфович Финк. Автор сервильных предисловий, фактически, кастрировавших поэта, истолковывавших его стихи в предельно благонамеренном, чуть ли не лакейском по отношению к действующей власти, ключе.
Даже в 1985-м Л.А. Финк вставил в статью о Багрове перлы, вроде «многомиллионного крестьянства, ломая звериное сопротивления кулачества, встающего на социалистический путь».
К 90-летию поэта, в 2002-м, в губернии появилась литературная премия им. Виктора Багрова, вручавшася в финале ежегодных Багровских чтений в родном селе поэта. Сейчас, всего-то 18 лет спустя, суммировать информацию о лауреатах и гостях, о составах жюри и участников не по силам самому дотошному детективу. То ли строжайшая конспирация – изюминка этого мероприятия, то ли чтения с премией опостылели учредителям хуже горькой редьки и о них забыли ещё раньше, чем разлюбили. Дурная череда совпадений тем временем продолжилась…
Скончался крымский чиновник, выражавший глубокую поддержку всем попеременно сменявшим друг-друга властям. В промежутках между глубокими поддержками чиновник получал учёные степени, на обложках регулярно издаваемых книг проставляя свою фамилию (внимание!) – Багров. …Багровские чтения теперь проходят в Крыму. И ни малейшего отношения к теме нашего разговора не имели бы. Если бы не исполнили роль последнего кома земли, брошенного на крышку гроба.
Благие намерения сохранить Виктора Багрова в истории поэзии похоронены. Чинно расходимся, прижимая платки к опечаленным лицам. Не теряя самообладания, когда живой голос похороненного нами поэта звучит за спинами.
«Вакансия поэта», о которой писал Борис Пастернак, в Самаре оставалась незанятой. Поэты появлялись регулярно, ощущение исключительной роли кого-либо из них – вряд ли. Пожалуй, первый и, вероятно, единственный случай занятия «вакансии» был краток, окончился трагически. Созревание и гибель самарского «лучшего, талантливейшего» почти совпали с эфемерной историей Средневолжского края. Тогда вакансия «предлагалась» не только от лица горожанина, или, шире, самарянина, но и от пензяка, симбиряка, оренбуржца, мордовской автономии… От того, что сейчас можно отчасти отождествить с понятием Среднего Поволжья. Наделить это пространство (крупнее Австрии, Бельгии, Венгрии и Голландии, вместе взятых) смыслами, большими, чем просто география, задать вектор самоосознания и заразить вирусом самопознания – задача не для нерешительных и слабых.
Все мемуаристы, вспоминающие Виктора Багрова, не сговариваясь, первым делом вспоминают его физические щуплость и тщедушие. И личную скромность, даже застенчивость. Впрочем, эпоха ценила контрасты. Лично скромен, физически невысок был и Вождь и Основоположник, бросивший в топку паровоза Утопии человеческие миллионы на практике, а сотням миллионов уготовивший роль топлива теоретически.
Способность и талант «отразить и выразить» Среднее Поволжье оказалась вложена в неказистое тело младшего сына в большой крестьянской семье. Уже здесь начиналась не то, чтобы ложь, но, скажем так, полуправда.
Полуправдой, искажениями, умолчаниями пропитано почти всё, что мы знаем о Багрове. Начиная с фамилии. Стоит кратко изложить историю его семьи, отложившуюся в Государственном архиве Самарской области (дальнейшие примечания в скобках будут отсылать к фондам архива). Приступим издалека. Во времена монголо-татарского нашествия беглецы из Суздаля прятались в болотах на реке Тезе. Ими, по легенде, и было основано село, получившее название Холуй (ударение на первый слог!). Сельчане изначально добывали себе пропитание промыслом не крестьянским, но рыболовным и ремесленным. Со временем Холуй, вместе с близлежащими Палехом и Мстёрой, вырос в один из главнейших центров русской миниатюры. Эдакое логово иконописцев-профессионалов, традиции передаются от отца к сыну, отсюда по Руси в лучшие годы развозилось до двух миллионов иконок в год (!). Всё бы ничего, но время шло и с 1870-го года на российских базарах начали штамповаться фабричные иконки. Поначалу бумажные хромолитографии, клеенные на дерево. Кустарный бизнес кряхтел, но ещё держался.
С начала девяностых годов разорение стало нависло кошмаром над каждым иконописцем, появились иконки на жести. Эмалевые ризы, имитация драгоценных камней, сравнительно низкая себестоимость, возможности неограниченного тиража. Патентом монопольно владела фабрика Жако и Бонакера в Москве.
Завершим этот абзац цитатой: «именно Холуй, специализировавшийся на массовом производстве дешевой иконы, оказался в самом невыигрышном положении» (П.С. Дубровский, С.П. Дубровский, г.Шуя, статья «Социально-экономические особенности становления народных промыслов советского периода: Палех, Холуй и Мстера 20-30х гг. XX века»).
Самые ранние самарские документы, касающиеся предков поэта, выходцев из села Холуй, относятся к годам сгущающегося коммерческого кризиса. В четвёртый том посемейного списка мещан города Самары 1884-го года вписаны дед и бабка будущего поэта Багрова (ф. 153, оп.1, д.78): Григорий Алексеевич, 34 года и Пелагея Васильевна, 40 лет.
Здесь же отец поэта, Александр Григорьевич, тогде ещё 8-летний младенец. Других детей нет (пока?). Соотношение возрастов супругов заставляет подозревать мезальянс. Уж не «выдан» ли Григорий «в мужья» к почти уже старушке, по меркам того времени? В обмен на городской дом и, соответственно, мещанский статус? Не будем следовать далее за циничным поворотом нашей мысли. Перед нами, скорее всего, ошибка переписчика. Умерший через 17 лет Григорий Алексеевич в метрику о смерти (ф.32 оп.40 д.103) вписан 62-летним. Но вот точное написание настоящей фамилии поэта стоит утвердить окончательно – Бестемянников. В большинстве ныне доступных печатных и сетевых источников, включая персоналию Википедии, одна гласная в фамилии искажена – БестемЕнников. Об источнике этого искажения позже. По правилам дореволюционного правописания фамилия писалась, разумеется, чрез приставку «Без-» Безтемянников. На будущее: более ранние документы, касающиеся предков поэта по отцовской линии, очевидно, надо искать в архивах Владимирской, затем Ивановской, областей. Сохраняющаюся связь Бестемянниковых с родовым селом проверяется простейшим сетевым фактчекингом. На памятнике пожарным погибшим при исполнении служебного долга г. Иваново и Ивановской области – фамилия Г.М.Бестемянникова, начальника караула профессиональной пожарной части, трагически погибшего при тушении пожара в хозяйственных постройках одноэтажного деревянного дома в поселке Холуй. Эту же фамилию носил председатель Артели кисти, объединившей художников села в двадцатые годы.
Возвратимся к Бестемянниковым, обосновавшимся на Самарской луке. Следующий относящийся к ним документ фиксирует бракосочетание родителей будущего поэта 20 января 1893 года (ф.32 оп.35 д.348).
Александр Григорьев Безтемянников, 18-ти лет, 5-ти месяцев, по приписке крестьянин Холуйской слободы Владимирской губернии, вступил в брак с «села Екатериновки крестьянкой Марией Александровой Молиной, 18 лет». Показательны свидетели. Со стороные жениха два самарских мещанина, со стороны невесты мещане Алатыря и Сызрани. Дальнейшие документы – метрики на братьев и сестёр будущего поэта. Кратко перечислим без указания архивных шифров. Первой, в год бракосочетания родителей, 11 месяцев спустя после их свадьбы, 1 декабря, родилась Варвара. Далее: Евгений (11.02.1896 , смерть установлена по случайно обнаруженному газетному некрологу – 01.06.1938), Екатерина (18.11.1897 – ум. 11.09.1898), Николай (20.07.1899), Феодор (07.02.1902 – 02.08.1902), Александр (28.03.1904), Василий (12.04.1907 – ум.16.04.1908), Мария (14.07.1909), Феодор (02.04.1911 – ум. 24.06.1911).
Виктор был десятым и последним ребёнком, родившимся у матери. Марии Александровне в год его рождения было 37 лет. В воспреемники будущего поэта вписаны старшие из детей – сестра Варвара и брат Евгений, которым тогда исполнилось 19 и 16 лет соответственно. Относились ли позднее старшая сестра и старший брат к Виктору не только как к брату, но и как к крестному сыну? Дата рождения поэта до сих пор не фигурировала ни в одном из доступных источников, пришло время впервые её обнародовать – 14 (25) октября 1912 года (ф.32 оп.35 д.354 и ф.32 оп.40 д.100, ссылки на приходской и на консисторский экземпляры метрических книг).
О чём ещё рассказывают документы? Например, о детской смертности. Начиная со старшего брата каждый нечётный ребёнок умирал во младенчестве (будущий поэт оказался чётным). Причины смерти, вписанные в метрику, могут служить иллюстрацией зачаточного состояния медицины: от слабости, понос, от колик, от поноса.
По воспреемникам детей заметно, как социальный лифт поначалу тащил семью вверх. Глава семьи из крестьян переходит в мещане, в крестных отцах и матерях тоже крестьян вытесняют мещане губернской столицы, затем даже появляются почётный гражданин и купеческая жена. Резкий и пока необъяснимый, в период 1909-1911 гг. наступает крах.
Отец возвращается в крестьянское сословие (вынужден продать городской дом?), из мещанина города Самары превращается в крестьянина села Екатериновка. Крестными согласны стать лишь близкие родственники, и круг их очень быстро сжался до собственных детей. Благодаря семейному краху поэт в в графе «происхождение» сможет честно написать: крестьянское. Впрочем, это его не спасёт.
От человека, которого считали бесспорно лучшим, талантливейшим поэтом Средневолжского края, осталась единственная фотография.
Настолько плохого качества, что для книжных изданий портрет художник-график создавал заново, по мотивам. С подбородком он ошибся. Когда сестра Багрова умерла, соседи, давно ожидавшие освобождения комнаты, вынесли её вещи на мусорку. Те, кто убил брата, смертельно напугали её на всю оставшуюся жизнь. Что-либо рассказывать о Багрове, даже упоминать его имя – даже на это у неё не хватало душевных сил. Сотрудники самарского литмузея успели к мусорке раньше мусоровоза. Так стали доступны ещё несколько багровских фотографий. На единственной, где он в профиль, у него скошенный подбородок. Маленький настолько, что даже Хлебников рядом показался бы обладателем крупной нижней челюсти. На школьной фотографии Багров ещё и закусил уголок нижней губы. Видок это ему придало, честно говоря, глуповатый. В довершение всего, уголки воротничка на расстегнутой рубашке – один неестественно задран вверх, другой оттянут вниз. Я показал фотографию сыну-школьнику. «На ней есть поэт, о котором я сейчас пишу. Он закончил школу на пятёрки». Сын сразу указал на Багрова.
«Как ты догадался, что это он?» «Он не такой, как все».
О школе имени Льва Толстого, как раз того времени, когда там учился Багров, нашлась статья. Пишет будущий лауреат Сталинской премии (за сценарий фильма) Павел Нилин. Помещение и оборудование школы «может быть смело поставлено рядом с лучшими школами Советского Союза». Помещение знаменательно ещё и тем, что сюда же, но в пору, когда тут было Самарское училище, ходили учиться будущий академик Глеб Кржижановский, будущий писатель Алексей Толстой, будущий химик-нобелиат Николай Семёнов. В войну здесь разместили суворовское училище, из выпускников четырнадцать дослужились до генералов. Даже и само основание губернии когда-то было объявлено в этом же доме. Судя по степени руинированности здания, годик-полтора на то, чтобы прикрутить мемориальную доску к фасаду до того, как он рухнет, у общественности есть. Других самарских адресов Багрова пока не выявлено. Проект «Литературные адреса Самары» предлагает считать таковым адрес краевой библиотеки, в которой Багров брал книги по истории края. С таким же успехом можно предлагать считать литературным адресом Багрова здание вокзала: здесь он покупал билеты, ожидал прибытия поездов, сюда возвращался из поездок. А вот та информация, которую на постперестроечной волне предоставило ведомство, изъявшее когда-то Багрова из числа живых, требует тщательной сверки с реальностью. То ли всемогущее ведомство не сумело установить действительную фамилию Багрова, истинный его день рождения и сосчитать количество его братьев и сестёр, то ли, что вероятнее, намеренно запустило дезу, чтобы будущие исследователи не взяли верный след.
В ночь с февраля на март 1938-го года на Самарской луке стояли двадцатиградусные морозы. Днём потеплело, но несильно. Месяц обещался быть лютым. Так и вышло, подтаивать начнёт только в последних числах. Самую лютость природа прибергла к середине месяца. В ночь на пятнадцатое столбик термометра потянулся к минус двадцати, с первыми лучами солнца пополз вверх, но так и застыл лишь чуть выше пятнадцати. В НКВД Куйбышевской области на этот день был запланирован убой. Из камер выводили тех, кого сегодня будут убивать. Имён тех, кто будет их убивать, нам знать не положено. Обнародование имён убитых государство начнёт через восемнадцать лет и завершит через пятьдесят четыре. Всего три десятилетия назад родственники последних пятнадцати жертв смогут узнать, как и когда на самом деле окончились жизни их близких. Зайдя на сайт «Открытого списка» и установив в графе «место смерти» Куйбышев, а в графе «дата» 15.03.1938, проникнемся сочувствием и к убийцам. В этот мороз им предстоит убить пятьдесят жертв.
Мало того, ещё и скрыть следы захоронения. Настолько успешно, что оно неизвестно и поныне. Справедливости ради, государство всегда подсуживало этой команде.
Виктор Багров был осужден в последний день предыдущего года, так своеобразно его поздравили с Новым 1938-м Годом. Арестован за три недели до этого. Три недели активных следственных действий. И два с половиной месяца ожидания смерти. Сейчас уже можно с уверенностью утверждать, что заговор самарских писателей был. Цели и мотивы отражены в протоколах, разумеется, в грубо окарикатуренном виде.
Ну, извините, не Львы Толстые протоколы писали. Разрешение «физических методов воздействия», конечно, могло кого-то из следователей слишком довериться царице доказательств – признанию. Кого-то из подследственных могли, конечно, загрести под горячую руку. А потом методами следствия принудить наговорить на себя и других напраслину.
Но… я сейчас скажу чрезвычайно непопулярную вещь… В целом, мораль чекистов не диаметрально отличалась от морали тех, чьи дела они вели. Тех, кого, в случае установления вины, должны были покарать в соотвествии с законодательством. Они дети одного времени, представители одного психологического типа. Могли поменяться местами. Что иногда и происходило. Повторюсь, факт фронды очевиден даже из той десятитысячной доли информации, что утекла в свободный доступ.
Наказание за эту фронду из сегодняшнего дня кажется чрезмерным?
Нам ближе позиция жертвы, чем позиция палача? Я в этом не уверен.
Разве быть жертвой – «успешно»? Быть терпилой – круто? Победителей не судят. Даже если победители слегка погорячились или в чём-то ошиблись. В чём ошибся Виктор Багров? А вот в том, что «не как все».
Уверен, что у большинства его одноклассников по школьной фотографии всё сложилось хорошо. Женились. Нарожали детей. Уже и правнуки, наверное, есть. Вот мы и есть их правнуки. Потому что эти, с закушенной губой и кривобокими воротниками… потому что нам не хватило духа самим стать такими, чёрт подери! Потому что мы знаем, рано или поздно правнук посмотрит на тебя, и спросит: прадедушка, почему ты жив, а он нет? Почему не ты сдох? И с ненавистью увидим в собственных правнуках знакомые закушенную губу и кривобокий воротник.

Виктор БАГРОВ

Из главы VII. Пугачевцы в Самаре
поэмы «Емельян Пугачев»

Тужат леса по далекой грозе,
Волга лежит оловянной подковой.
Рубленый город стоит на косе,
Льдами двух рек, что железом, окован.

Степь под раскаты снега намела,
Солью посыпала черные пашни.
В заячьих шапках стоят купола,
Избы посадские, старые башни.

Рыбой, овчинами город пропах.
Меркнут кресты золотые в буране,
Мечутся псы на железных цепях,
На сто замков заперлись самаряне.

Город готовился к Рождеству,
Постно и медленно в колокол били,
Жирных свиней на задворках палили.
Слава обжорству и торжеству!
Город готовился к Рождеству.

Вьюгой гонима под кров кабаков,
Дует в ладони, хрипит с перепоя
Голь переметная – перекати-поле,
Да мастера по ночному разбою –
Соколы из жигулевских лесов.

В кружках кабацких – огни фонарей,
Поздние ночи да желтые зори,
Вольница снова рвалась с якорей
В горький запой, в разливанное море.

Только и ждали, чтоб нож за кушак,
Выплеснуть злобу в похмельном угаре.
Медным набатом гудело в ушах
Имя мужицкого государя.

<…>

А в магистрате ахи да охи…
Шли, отдуваясь, в широкую дверь
Волчий тулуп, чернобурые дохи,
Красным пожаром напуганный зверь, –

Вся городская мошна. Старожилы.
Сила казны на земле и воде.
Выжиги старые, тертые жилы,
Крепкий народ – борода к бороде.

Да вспоминали про славные годы,
Про недалекие те времена:
…В степи ордынские, в ясные воды
Крепость смотрела, крепка и грозна.

Дважды вставали с ногайских урочищ,
В молниях сабель, в багряной пыли,
Грозные тучи разгневанных полчищ,
Падали гривы до самой земли.

Бревна раскатов дрожали от воя,
Степь закипала под жарким конем, –
Выломать начисто, выжечь огнем
Башни, проткнувшие небо родное,
Жить-кочевать в нерушимом покое
Зверем несчитанным в поле родном.

Но отступали в степные туманы
Кровь отмывать с притупленных клинков,
И утвердились мечом самаряне
В крепости тесной на веки веков.

Баржи сплавляли на веслах и волоком,
Правили бранный бесхитростный труд.
Царь Михаил им пожаловал колокол,
Звонкий, как ветер, шестнадцати пуд.

Слышали б с дальних татарских ночлегов,
Что нерушима орда под Москвой,
В дни мятежа и кровавых набегов
Плакал бы колокол тот вестовой.

Но покорился степняк. Воеводы
Вывелись начисто. Город одрях.
И потекли захолустные годы
В праздниках пьяных, в грошовых торгах.

Вал осыпался. И колокол царский
Отдан соборному пономарю,
Пьяный трезвон разливается в пасхи,
Стонет постом, отбивает зарю.

…Так вспоминали про все понемногу,
Тут краснобай размахнулся – и хлоп.
Рано-де колокол отдали богу,
Жиром заплыли, забыли тревогу.
Посохом в пол загремел протопоп.

<…>

Думали долго, по старым заветам,
Прятали глаз, шевелили перстом.
– Што бы отец протопоп присоветовал –
Как их встречать? –
Над мудрейшим советом
Встал протопоп:
– Со крестом.

<…>

– Е-э-дут!
И выплыли легкие кони
Из перелеска далекого…
– Вдарь!
И, покрестясь, поплевав на ладони,
Медный язык раскачал пономарь.

И расплескал из братины пудовой
На перекрестки, на крылья полей
Тысячелетний, густой и медовый
Звон колокольный, браги пьяней.

Уж не весна ли раскинулась станом
В городе тесном? Цветов намела,
Расколыхала колокола.
Шубой малиновой, синим кафтаном,
Да полушалком букетовым, пьяным
Снежная улица вдруг расцвела.

И расступилась. Тогда из ограды
Вышли старшины торгового града,
Выплыли древние образа,
Солнце огнем запалило оклады,
Било в заплывшие жиром глаза.

И растекалось по бронзовым латам
Строгих икон. Колыхалась свеча
Пламенем бедным, сверкала парча,
И полыхал в кулаке волосатом
Крест золотой, наподобье меча.

Так потекли в городские ворота.
Два казака проскакали верхом.
Маршем прошла гарнизонная рота,
Выкинув знамя. А в толпах народа
Хмель подгулевый бродил ветерком.

Хмель, побратим золотого веселья,
К воле на пьяное шел новоселье,
Он сладкогласных не пел тропарей, –
Сердцем летел он к седым перелескам,
Он разгибал красовитым невесткам
Тонкие стрелы сурьмленых бровей.

Он сторонился толпы богомольной
Жадных купцов, что дрожат за карман.
Дрогнул народ, и под звон колокольный
В город со славой вступил атаман.

Мчатся по улице. Вот они – близко!
Шапкой докинешь. Идут на рысях
Бородачи из степного Яицка, –
Иней пушистый лежит на усах.
Дрогнула улица в радостных криках,
Дрогнуло желтое пламя свечи.
Вот они, страшные пугачи!
Вьются хорунги цветные на пиках;
Скачут татарские ухачи.

От вершников, от знамен с канителью
Веяло степью, огнем и метелью,
Холодом, кровью и дымом костров.
И поклонились до самых подков
Шапкам казачьим и конским подпругам
Под несмолкающий красный трезвон
Медное кружево древних хоругвей
И бахрома гарнизонных знамен.

И к полыхающим ризам парчовым,
К древкам, приклоненным к белой земле,
Конь подарённый самим Пугачевым,
Мчит атамана в киргизском седле.

Мчит, задыхается бешеным храпом
И, поскользнувшись, осел на лету.
Снег с бороды отряхая, Арапов
Шагом широким подходит к кресту.
По-тараканьи играя усами,
Хмуро столпились за ним степняки –
Шапки на лоб и в ножны побросали
Необагренные тесаки.

Понял татарин: не будет дувана.
Перемигнулись старшины: пора!
И положили к ногам атамана
Плаху саженного осетра.

И потекли дорогие подарки
Щедрой рукой от купецких щедрот:
Вина в бочатах, хрустальные чарки,
Гнезда медовых слезящихся сот.

Перемешались, поплыли знамена
К церкви. Во славу царя мужиков
Грянули «многая лета» с амвона,
Здравицы грянули у кабаков.

<…>

Пенная туча плыла из-за гор.
За непогодой, за кипенью снежной,
Крадучись, к Волге спешил майор,
Мчались драгуны на город мятежный.

Шли, увязая в снегу, егеря.
День занимался ненастно и долго.
В мутной дали погибала заря,
И расступились вокруг сокоря –
В логове белом раскинулась Волга.

Кончился, кончился длинный поход,
Город мерещится в мороке слитом.
Первые кони ступили на лед,
Пробуя наст осторожным копытом.

Трубы не пели, не бил барабан,
Грудью коня разрывая буран,
Муффель во мгле помаячил рукою.
– Эй, офицеры! Построить скорей!
Видите – вот он стоит на горе
Город разбойный, гнездо воровское.

Черною тучей команда плыла,
Только звенели в тиши удила,
Будто бы ветром задетые струны.
Конница выгнулась на два крыла:
Слева – казаки, справа – драгуны.

Стала лебяжьи постели вьюга,
Стлала постели, чтоб крепче уснули
Те, кого сабля уложит в снега,
В жарком бою убаюкает пуля.

Ветер трепал снеговые кудели,
Но за снегами, за ревом метели
Бухнули в городе колокола.
И, рассекая буран, налетели
Сабли, сверкавшие в диком веселье.
Кони неслись, закусив удила.
Колокол выл, и повстанцы ревели:
– Гей, казаченьки!
– Алла-бисмилла!

<…>

Сшиблись противники в яростном реве,
Вот опалила уже лезвие
Кровь, – и тогда, стервенея от крови,
Ринулись потные лошади в мыле,
Люди сошлись – и рубили, рубили,
Не различая уже ничего.

И разлились, раскатились по Волге
Пенные волны кровавой гульбы,
Лошади ржали и грызлись, как волки,
И обнимались, взлетев на дыбы.

Сзади кривые мужицкие косы
Тож на кровавые плыли покосы,
Город платками помахивал им.
И подломили врага пугачевцы,
Страшные диким бесстрашьем своим.

Дернулся Муффель, бледнея от злости,
Видя, что счастье дается врагу.
Он заревел:
– Порутшик фон Горстен!
Бросьте на грязную сволош драгун!

За поволокой сплошного бурана
Выловил зоркий зрачок атамана
Конную роту, что мчала в обход.
– Не распаляйтесь, ребятушки! Рано.
Передавайте приказ атамана:
Бросить врага, отступить до ворот.

Разгоряченные, неохотно
Всадники повернули к стене.
Снег окровавленный таял на потных
Спинах казаков, на крупах коней.

Мчался Арапов в прожженном кафтане,
Ражий детина отплевывал зуб.
Снег разметая, распластанный труп
Плыл у копыт на татарском аркане,
И волочила собака за чуб
Голову чью-то. В кипучем буране
Сабли сверкнули десятками лун, –
Выплыла свежая рота драгун.

Вот уже видны кричащие губы,
Кто-то потопан передним конем,
Взмах атаманской руки – и раструбы
Пушек мятежных рыгнули огнем.

Красные брызги картечного града!
Взвихрили снег под копытами ядра,
Шлепнул с разлету пудовый чугун
Первую лошадь по выгнутой шее.
И отлетел на четыре сажени
Отвоевавший навеки драгун.

Кони запрыгали в бешеном танце,
Часто стреляя, бегли егеря,
Но недоступно стояли повстанцы
Около вала под крышей огня.

Муффель скакал меж рассыпанных кучек,
Плащ развевая вороньим крылом,
– Што же замешкались? Што же, порутшик?
Рявкнул фон Горстен:
– Драгуны!
На слом!

В свисте мелькающих стрел и метели
Ринулись в бой голубые плащи.
И прорвались сквозь огонь, налетели,
Взвизнув, ударили в палаши.

Смяла повстанцев тяжелая рота,
Взвыли драгуны и на плечах
Сбитых противников мчали в ворота,
Гнали сквозь город, конями топча.

К полдню все кончилось.
Кровью закапав
Степи на многие версты вокруг,
С парою сот уцелевших Арапов
Скрылся в сугробах за пологом вьюг.
Путь оставался один – в Бузулук.

В городе гнали нагайками пленных,
Там еще слышался сабельный свист.
Сбитый прикладами в снег бургомистр
Слезно прощенья молил на коленях.
А через площадь драгунская свора
За голубую ограду собора
Взмахами сабель гнала горожан.
Прядью закрыв кровенеющий лоб,
Там в облаченье стоял протопоп,
Крест в кулаке волосатом дрожал.

Хмуро он слушал рыдающий плач,
Хмуро смотрел, как расставили возле
Для наказанья высокие козлы,
Кнут трехаршинный расправил палач
И замахнулся.
В холодном поту,
В злобе, в рубцах багровеющих,
страшных
Первый мятежник завязывал гашник
И подходил для присяги к кресту.

Опубликовано в Графит №18

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Вам необходимо авторизоваться на сайте, чтобы увидеть этот материал. Если вы уже зарегистрированы, . Если нет, то пройдите бесплатную регистрацию.

Квантришвили Георгий

Поэт, коллекционер, литературовед. Родился в 1968 году. Учился в трех вузах. Многочисленные публикации стихов и статей. Живет в Самаре.

Регистрация
Сбросить пароль