Геннадий Красухин. ПРЕВРАТНОСТИ ОБОРВАННОЙ ДРУЖБЫ

К 220-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А.С. ПУШКИНА

Все же позвольте, тряхнув стариной,
Пару слезинок глотнуть напоследок:
В том-то и дело, что больно он редок –
Дружбы старинной напиток хмельной.
                                                Дмитрий Сухарев

Хорошо  известно,  что  в двадцатые годы  познакомившийся  через
Дельвига с Баратынским Пушкин относился к нему очень дружески. Он и
сам  об  этом  свидетельствовал – в письмах друзьям1,  в
своих  стихах, в том, с какой охотой брал  эпиграфы из Баратынского
для  «Выстрела»,  для  «Евгения  Онегина»2,  наконец,  в
стихотворных  откликах  на  про-изведения  друга.  В  частности,  в
послании  Пушкина  к  Баратынскому по  поводу  «финляндской»  поэмы
последнего «Эда» (1826), раздражившей Бестужева3, и, как
впоследствии  (1833) выяснилось, Надеждина4.  Пушкин  не
просто выразил удовольствие от прочитанной поэмы:

Стих каждый повести твоей
Звучит и блещет, как червонец,
Твоя чухоночка, ей-ей,
Гречанок Байрона милей, –

но  весьма  резко отвел от нее критику Булгарина, написавшего  в
«Северной  пчеле»  (1826.  №  20) об «Эде»:  «Нет  ни  одной  сцены
занимательной,   ни   одного  положения  поразительного.   Скудость
предмета  имела действие и на образ изложения: стихи, язык  в  этой
поэме не отличные»:

А твой зоил прямой чухонец.

Даже  необычно резко, потому что перешел на личности. Не зря  В.
Виноградов     некогда     писал    о     «каламбурном     “кольце”
образов»5  в этом стихотворении.   Каламбур  основан  на
том, что живой, полной неподдельного обаяния героине Баратынского –
финке  или  как  по В. Далю звали эту народность  в  Петербурге,  –
чухонке («чухоночке») противостоит «зоил», обруганный презрительной
кличкой  «чухонца», то есть дурака, деревенщины («чухны», «чушки»),
как  зафиксировал  тот  же  В. Даль6.  Грубость  Пушкина
понятна. Он и в незаконченной рецензии на другую поэму Баратынского
«Бал» назвал статью Булгарина об «Эде» «неприличной статейкой», так
что  не  считает  нужным церемониться с тем,  кто  вышел  за  рамки
приличия.
А  третья  глава  «Евгения Онегина»! Кто не помнит  там  Автора,
мучающегося  от  сознания, что не сумеет донести  в  русском  своем
переводе все оттенки французского письма Татьяны к Онегину, которые
передадут  самую  суть  натуры его героини?  Долго  подступается  к
переводу  Автор,  в какой-то момент даже «готов уж  отказаться»  от
своего намерения, готов просить перевести письмо куда большего, чем
он,  умельца.  Для него нет сомнений в том, что больший  –   «Певец
Пиров  и  грусти томной» – «Е.А. Баратынский», – уточняет  Автор  в
сноске к этому стиху и продолжает:

Когда б еще ты был со мной,
Я стал бы просьбою нескромной
Тебя тревожить, милый мой:
Чтоб на волшебные напевы
Переложил ты страстной девы
Иноплеменные слова.
Где ты? приди: свои права
Передаю тебе с поклоном…

Многие   исследователи  решили,  что  в  данном   случае   Автор
обращается  к  Баратынскому  как  к  признанному  Пушкиным  мастеру
совершенно  определенного литературного жанра. Ведь как  раз  перед
этим обращением он фиксирует реалии  современного ему литературного
процесса:  «Я знаю: нежного Парни / Перо не в моде в наши  дни».  А
«не  в  моде»,  как верно указал Лотман, – это отсылка  читателя  к
популярной  в  то  время статье В. Кюхельбекера  в  «Мнемозине»  «О
направлении   нашей  поэзии,  особенно  лирической,   в   последнее
десятилетие»  (1824 год). Там весьма жестоко разруган  Батюшков  за
то, что «взял себе в образец двух пигмеев французской словесности –
Парни  и  Мильвуа»7. Для  страстного  поклонника  оды  и
непримиримого борца с элегией  Кюхельбекера француз Э. Парни потому
и  пигмей,  что  пишет  в  основном элегии,  которыми  смог  увлечь
Батюшкова.
А  для  Пушкина Парни – «нежный». Для Пушкина нет греха  в  том,
что  Парни  увлек  Батюшкова  на  стезю  элегии,  а  тот,  по  всей
очевидности, Баратынского: «Признайся, что он превзойдет и Парни, и
Батюшкова, – писал Пушкин о Баратынском Вяземскому еще в 1822 году,
–  если  впредь  зашагает, как шагал до сих пор – ведь  23  года  –
счастливцу!» (Т. I3, С. 34).
«Счастливец» продолжал шагать по той же стезе и во время  работы
Пушкина над «Онегиным»:
«Первые  произв.<едения> Баратынского были элегии и в этом  роде
он  первенствует,  – набросал он начерно в 1827  году  рецензию  на
первый  сборник стихов  Баратынского. – Ныне вошло в моду  порицать
элегии  –  как  в  старину старались осмеять  оды;  но  если  вялые
подража<тели> Ломоносова и Баратынского равно несносны, то из  того
еще  не следует, что роды лирическ<ий> и элегическ.<ий> должны быть
исключены  из разрядн.<ых> книг поэтической олигархии» (Т.  11.  С.
50).
(Понятно,  что  элегическим родом Пушкин  называет  то,  что  мы
сейчас зовем видом или жанром. Элегия относится к лирическому  роду
литературы,  но  Пушкин имеет в виду, что Ломоносов  отдавал  почти
исключительное предпочтение оде – похвальной и духовной, которая  в
его  времена  не  просто,  как  и сейчас,  шла  по  ведомству  рода
лирического, но главенствовала в нем.)

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Опубликовано в Дарьял №3, 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Красухин Геннадий

1940 г. рождения, в 1959-1964 учился на филологическом факультете МГУ, работал в Государственном комитете по кинематографии, журнале «Радио и телевидение», в 1967-1993 г. – обозреватель отдела литературы в «Литературной газете», 1993-2005 – главный редактор газеты «Литература» при объединении педагогических изданий «Первое сентября», 2005-2012 – член редколлегии «Вопросов литературы». Кандидатскую диссертацию защитил в 1987 г., докторскую – в 1994 г. 1995-2015 гг. – профессор кафедры русской литературы МПГУ им. В.И. Ленина.

Регистрация

Сбросить пароль