Геннадий Кацов. «… В СКОРОСТНОМ ЗАПЛЫВЕ ПО РТУТНОЙ РЕКЕ»

«… В скоростном заплыве по ртутной реке»[1]

О писателе Андрее Битове и Черновике постмодернизма

 

Когда со мной… (двоится ран избыток:

вонзилась в слух и в пол виолончель) –

когда со мной застолье делит Битов,

весь Пушкин – наш, и более ничей.

Б.Ахмадулина, Отступление о Битове. Из цикла «Глубокий обморок».

«Всякий талант неизъясним…»

В биографии одного из основателей постмодернизма в русской литературе Андрея Битова витиевато переплелись художественный текст и судьба, которая, как известно, также текст. Романы Битова вызывают противоположные мнения; на его социальные и политические позиции активно откликаются как критики, так и доброжелатели. В чём большинство сходится? В том, что Битов – умный человек.

В свое время меня удивило интервью с Исайей Берлиным, в котором он из всех возможных эпитетов выбрал для характеристики Иосифа Бродского – «умный»: «В нём было очень много ума, в нём было много проницательности – не всякий поэт это имеет…»[2]. Бродский – умный человек, и этим все сказано.

Примерно, то же говорят о Битове те, кто его знает и знал.

Евгений Попов: «… Битов – умнейший человек, и это исключение среди крупных русских писателей второй половины ХХ века. То есть я вовсе не хочу сказать, что Василий Аксёнов, Виктор Астафьев, Фазиль Искандер, Василий Шукшин были глуповаты. Я о том, что создание прозы поверялось у них данным им от Господа даром прозы. А у творца многих прозаических шедевров Битова – даром ума и сопутствующей этому уму рефлексии»[3].

Юрий Карабчиевский: «… главное, не в обиду будь сказано другим замечательным писателям, Андрей Битов – умный человек, а это редко бывает…»[4].

Петр Вайль: «Битов – умный. Мало писателей, о которых это скажешь. Одарённых – намного больше. А вот чтобы талант и ум вместе – редкость»[5].

Возможно, этой характеристики вполне достаточно для того, чтобы понять то, что пишет Битов – а как человек умный, он знает, что он пишет. И этого хватает, чтобы не пытаться распознать тайну его захватывающей, вязкой, вроде бы бессюжетной прозы, от которой оторваться невозможно. И этого определения более чем, чтобы прочитав про pro и contra в его биографии, в той эстетике, которую его имя в русской литературе в немалой степени обозначает, повторить вслед за Битовым: «Правду написать невозможно, искусство – это уже неправда. Правда зависает где-то между»[6].

А что, если большой «умный» писатель и есть одна мудрая, совершенная, так до конца никем и не понятая, «разбитая вдребезги» цитата?

«Сумма технологий»

Андрей Битов – член Союза Писателей СССР с 1965 г. С 1960 по 1978 гг. были опубликованы в Советском Союзе десять книг прозы Битова, а после 1986 г. вышли в свет около 20 прозаических книг и два сборника стихов. Автор концертной композиции «Черновики Пушкина». Лауреат премии Андрея Белого (1988), лауреат Бунинской премии (2006) и ряда других. С 1991 по 2016 гг. возглавлял российский ПЭН-клуб, чем постоянно, как неоднократно заявлял, тяготился.

Как отметил Петр Вайль: «Русский писатель с европейской дисциплиной мысли, Андрей Битов пришёлся точно в нужное время в нужном месте»[7]. В 1964 г. начал писать «Пушкинский дом» – вначале, как рассказ под впечатлением от суда над Иосифом Бродским, а в дальнейшем – роман, в духе интертекстуального антиучебника по русской литературе. «Пушкинский дом» впервые был издан в США в 1978-м, почти одновременно с выходом в свет ещё двух шедевров русского постмодернизма: в американском «Ардисе» – первого романа Саши Соколова «Школа для дураков» (1976) и известного парижского издания «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева (1977). В 1979 г. в Париже выходит бесцензурный альманах «Метрополь», в котором Битов был и автором, и одним из его создателей. Только в 1986-м, уже во времена Перестройки, альманах разрешили напечатать на родине. Запрет на «Метрополь» и на его авторов привёл к тому, что Андрею Битову были на годы заказаны пути в издательства и «толстые» журналы, а имя его старались всуе официально не упоминать. В отличие от участников «Метрополя» В. Аксенова, Ю. Кублановского, Ю. Алешковского, покинувших СССР, Битов не эмигрировал. Возможно, власть ожидала от него покаяния в духе mea culpa, но этого не последовало, что привело к полубедному существованию, с публикациями за рубежом и с параллельно возраставшей писательской славой в самиздате.

О прозе Битова так много томов написано (почти ничего – о поэзии), да и сам Битов столько о своём творчестве в эссе и массе интервью рассказал, что задача добавить что-то новое в его литературоведение обречена на провал. Дальше речь пойдет о двух значимых вещах, в отношении Битова-постмодерниста ещё, на мой взгляд, не затронутых: о его проекте «Черновики Пушкина», как о герменевтическом открытии, и о влиянии творчества русских постмодернистов, и Битова в частности, на технологии изготовления сегодняшней массовой информации.

В этапной для исследования темы о русском постмодернизме работе «Русская постмодернистская литература» (И.С. Скоропанова. М. из-во «Наука», 2001), роман «Пушкинский дом» проанализирован с точки зрения постмодернистских приёмов. Удобная для нас монография, поскольку, говоря об этом романе, можно, в общем и с известным приближением, рассмотреть писательский тезаурус Битова.

На уровне содержания – это неопределённость (отсутствует время действия – «196… год», непонятны родственные связи некоторых персонажей романа), системный «культ неясностей», порождённых недосказанностью в виде намёков и сюжетных пропусков (пропало описание школьных лет главного героя Левы Одоевцева).

На уровне художественных приемов – инверсия, ирония и насмешка, игра, то есть игровой способ существования в жизни и литературе, с принижением, нивелированием признанных идеалов и значимых личностей (кроме Пушкина).

На уровне аксиологии – обыгрываются, вульгаризируются такие знаковые мотивы в русской литературе, как «пророк», «герой нашего времени», «маскарад», «дуэль», «бесы», «медный всадник», «выстрел» – и это наряду с двойственностью, уступчивостью главного героя романа. Смешаны любовь и ненависть (отношения с Фаиной), размыты оппозиции «смех-ужас», «прекрасное-отвратительное», «высокое-низменное», «добро-зло».

Здесь нельзя не сделать краткое отступление, переходя с романа на его автора – это к слову о влиянии писателя на его произведение, о связи между «фикцией» литературы и реализмом жизни. Среди фейсбучных записей за июль месяц главреда журнала «Знамя», писателя и критика Сергея Чупринина, можно найти следующее воспоминание:

«”И. Бродский завёл в свое время роман с К. Он хотел жениться на американке с тем, чтобы ездить туда и оттуда. Ему объяснили, что это не пройдет, и он сразу ушел в кусты. К. страдала. Я как-то сказала Битову, что Иосиф поступил в этом деле не лучшим образом.

– Так она же американка, – сказал Андрей, – её не жалко.

– А если бы наша девушка?

– Ну, если наша, так надо ещё подумать”.

Это не Довлатов. Лидия Яковлевна Гинзбург, записные книжки».

«Пушкинский дом» выстроен симметрично и кольцеобразно, но в композиции тон задают фрагментарность и принцип произвольного монтажа. Торжествует постмодернистский деконструктивизм: старые связи между героями разрушены и в образовавшемся хаосе обнаруживаются новые, при этом не столько средствами сюжета, сколько авторскими отступлениями, обещаниями и комментариями к происходящему.

«Вставные» части (в виде лирических внесюжетных элементов в духе Гоголя и Чернышевского, произведений «сторонних авторов» – статьи Лёвы и новеллы дяди Диккенса) делают повествование прерывным, хронологически непоследовательным, а множество финалов исключают друг друга. При этом фабулами управляют не логика развития событий, а воля, скорее – произвол автора.

Кстати, до сих пор не понимаю, как Битов, изучивший биографию Пушкина и его наследие вдоль и поперёк, прочитавший тома по пушкиноведению, прошёл мимо потрясающей строки в известной книге «Всё волновало нежный ум…» А. Гессена. Книга вышла в 1965 году, как раз в то время, когда Битов только начал писать свой роман, вызвала интерес у критиков и стала популярной среди читателей. Вряд ли создатель «Пушкинского дома» мог её пропустить.

Место это так и напрашивается на симулякр-новеллу в битовском духе: «В середине августа 1835 года Пушкин получил письмо из Елабуги…» (глава «Кавалерист-девица Н.А. Дурова»). Понятно, что в русской литературе Елабуга трагически связана с Цветаевой, так что переписку между Пушкиным и Цветаевой было бы занятно почитать. В известной постмодернистской традиции. Почему бы нет, если в сборнике Битова «Воспоминание о Пушкине» органичной частью и украшением является его совместная работа с Резо Габриадзе о виртуальной жизни поэта: о путешествии Пушкина за границу, где, как известно, тот никогда не был.

Мне этот рассказ особенно дорог, поскольку в начале 2000-х мною было написано прозаически-поэтическое исследование «Пушкин в Америке»[8]. В нем речь идет о пребывании Пушкина с 21 по 28 мая 1824 года в Нью-Йорке. 20 мая того года граф Воронцов командировал поэта в Херсонский, Елисаветградский и Александровский уезды для наблюдения за ходом истребления саранчи, но о том, как Пушкин провел эти дни, нигде нет никаких записей. Слава богу, Раевский в книге «Предки и потомки Пушкина и Толстого: Тайна «Пушкинского дневника №1» вскользь упоминает о ненайденном дневнике Пушкина. Якобы на основе этого потерянного дневника мною по дням расписано путешествие по Америке телепортировавшегося гения. В те годы я понятия не имел о рассказе Габриадзе и Битова.

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Опубликовано в Эмигрантская лира №3, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Кацов Геннадий

Журналист, тележурналист, поэт, прозаик. Живёт в США.

Регистрация

Сбросить пароль