Борис Парамонов. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ “ПАРОВОЗЪ” №9, 2019

ПОСВЯЩАЕТСЯ НАБОКОВУ

На поле, где не в счёте пол,
но пыл и скоки,
играют девочки в футбол,
который соккер.
Не разобрать, кто чёрт, кто брат,
кто в сестрах глаже,
когда у тех и этих врат
вратарь на страже.

Игра в начале. На табло
ноли, как целки.
Но закрутило, повело —
колёса, белки,
ухватки ног, замашки рук
в дурных захватах,
и слово «гол» как слово «круг»
для угловатых.

Открыла школьница пенал —
и на — пенальти!
Пинали мячик, значит, на
себя пеняйте.
Из сетки бол — задрать подол:
и гол, и голо.
Но кто сказал, чтобы футбол
без боли гола?

Играешь — так без дурачков!
Взыграли крали
в футбол, и в соккер, и в очко,
и сок сосали,
и счёт сравняли, и на том
конец заботам.
Брели домой. Дышали ртом.
Сочились потом.

КРАСНЕНЬКОЕ КЛАДБИЩЕ В ЛЕНИНГРАДЕ

На кладбище Красненьком
советская власточка
в порядочке ясненьком
покоится, ласточка:
в отменном порядике,
в последнем парадике.

Об этом и комика,
что пленум — обкомика,
что лавровым листиком
венок над чекистиком,
что утречко хмуренько
над урночкой урнинга,
которого педики
хоронят, как гномика,
под музыку Гедике.

Цветочек-могилочка:
цветёт моя милочка
то аленькой розочкой,
то розовой аллочкой,
то прутиком голеньким
то веником-голиком,
смиренная кнутиком
и коховой палочкой
(супружиком-мужиком —
венерокоголиком).

Ни фронта, ни ротика —
кончина животика,
ни тыла, ни пыла,
ни пляжа, ни спаленки,
ни белых, ни белей,
ни ленинки-сталинки.

Когда над разбойничком
исчезла управушка,
тогда над покойничком
запела дубравушка —
над богом-порогом,
скатёркой-дороженькой,
над пайкой, над койкой,
над банкой порожненькой,
над ЧОНом-очкариком,
над чёрным сухариком,
над виршами лесенкой,
над Щорсом, над Лещенкой,
над буркой, над уркой,
над песенкой муркиной,
над курочкой рябенькой,
над Дорой Лазуркиной,
над дурочкой Драбкиной.

ПЛАТОНОВУ – ЦВЕТАЕВА

Платонов нищ,
Платонов наг:
ни вин, ни пищ,
ни прочих благ.

Валюты — нуль,
ларёк далёк,
работы — куль,
еды — кулёк.

Зерном кулак
запасся впрок,
а тут — Гулаг
(грызун-зверёк).
В иглу продень
верблюжий гуж
на трудодень
едоцких душ.

Но мужу Фро
курсив фарад
красив, как про-
летариат.
Он и не муж,
не коемужд, —
но неимущ
не знает нужд.

Он прост, как Фрост,
и густ, как Пруст,
и массой в рост,
и мясом пуст.
Владеет им
посланий лад
от Диотим
про диамат.
Платон: раба
на пир рябых —
и по гробам,
как по грибы.

Сиянье дыр,
кара-кумыс,
пески, такыр,
кизяк, кыргыз.
Там ветер — пар,
а ливень — пот,
там коммунар
больших пустот —
пустынных мест
(СССР)
поднимет крест,
начертит хер.
Начертит крест,
добавит ноль.
Из этих мест
выходит голь.
Мы не рабы,
рабы не мы.
Поверил — быль,
похерил — мир.
Стопы босы,
и крови точь.
Умри как сын,
воскреснь как дочь.

* * *
В кинокунсткамере Кира Муратова
в ряд разложила свои экспонаты.
Лепит горбатого, режет беспятого
без хлороформа и даже без ваты.

Горло сожмётся и клапаны сузятся,
но не иссякнет сотворчество твари,
даже и ежели муза-соузница
на четвереньках ползёт в абортарий.

Даже и ежели Гётевы Матери
кадры представят из киноархива,
как прерывают беременность в ватере —
где на бачке, а где и без слива.

Долго ли, коротко ль, встречи и проводы —
долгая жизнь, а звалась Короткова! —
разве услышат в милиции доводы
матери, сына забравшей в оковы?

А за столом с протокольными мордами —
как тут оставить таких без догляда? —
вместо баранины — морговы органы
рядом с бутылкой крысиного яда.

И переводит, ступая на лестницу
из подземелья наверх, к евронемцам,
на позитивы циркачку-наездницу,
на негативы Мадонну с младенцем.

Девушка-грушенька, ягодка, родинка,
в нежном подбрюшье Крым и Одесса,
сверху и снизу чёрная родина,
Чёрное море и чёрная месса.

НА СМЕРТЬ БАХЧАНЯНА

Центральный парк с прудовым уголком,
где принято обдумывать утей,
где наш земляк, подбитый ветерком,
ловил плотву в ушицу без затей.

О, рыбьи пляски! О, дежурный суп!
Чего ни извлечёшь на самодур,
на самостой, на стоп, на самосуд
среди смертей и сходных процедур.

Идёт пора свести приход-расход,
и суп, как пруд, к зиме заледенел.
А в небесах готовится отлёт
для лучших дней, для лучших лет и тел.

В Центральном парке лавр замёл следы,
остался кипарис и в рифму мирт,
и нет уже ни рыбы, ни воды,
а только лёд, а только смертный спирт.

Прославим же веселие утят,
которые не сеют, а клюют,
и здесь присядут, и туда летят,
и в заморозки ведают уют.

Опубликовано в Паровозъ №9, 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

Парамонов Борис

Родился в 1937 году в Ленинграде. Ряд лет работал в Ленинградском государственном университете, кандидат философских наук. В1977 году эмигрировал. Работал в штате Радио «Свобода». Сотни радиоскриптов и статей печатались в зарубежной прессе, а с 1990-х и в России. Некоторые из этих текстов собраны в книги «Конец стиля», «След», «МЖ», «Мои русские», «Бедлам как Вифлеем» (последняя совместно с И. Толстым). В постсоветской литературе едва ли не первым дал ряд опытов психоаналитического истолкования русской классики. Наиболее оригинальной считает свою разработку феномена тоталитаризма как своего рода эстетической утопии («Культ личности как тайна марксистской антропологии», «Триптих о ЛЕФе»), каковая мысль была в дальнейшем не раз использована иными авторами без указания источника. С 2009 года печатает стихи, в 2015 году выпустил поэтический сборник. Живёт в Нью-Йорке.

Регистрация

Сбросить пароль