Арсен Титов. СЕНТЯБРЬ

Маленькая повесть из сборника «Повести об ушедшей армии» 

1

Вот что можно сказать о Сане.

Он снова увидел во сне липы. Стволы их тускнели какой-то мезозойской грязью. Он знал, что это липы. И он любил липы. Но он всегда отмечал, что их кора имеет цвет засохшей мезозойской грязи. Он было выставился к ним. Но вдруг под ними загалдели. Он остановился и постарался понять, кто и о чём загалдел. Различить, однако, ничего не смог. А проснулся – и в самом деле около соседнего дома нарочно громко, до срыва глоток, ржали и кричали. Он подумал, что так могут ржать и кричать только молодое дурьё и пьянь, потому что ни то, ни другое никогда не получает отпора.

Ему неплохо спалось в лоджии. Уже было по ночам холодно, уже ложились заморозки. Но он открывал окна, стелил на пол матрац и укрывался расстёгнутым спальным мешком. В тёплые ночи укрывался только простынкой. Бывало, донимали комары. Он укрывался с головой и оставлял снаружи лишь нос, так как с детства не мог переносить спёртого воздуха. Комары в последнее время быстро мутировали. Научились летать бесшумно и по непредсказуемой траектории, как моль. Но и при своей мутации они почему-то выставленный из-под простынки его нос игнорировали. Признание его объектом, достойным внимания, наверно, откладывалось до следующего этапа мутации.

От глумливого галдежа молодого дурья Саня проснулся и прежде раздражения засёк, что галдели у соседнего дома, а не под липами. Он встал и поглядел вниз. В темноте угадались семь смутных пятен. Семь жлобов в четыре часа утра упивались своей безнаказанностью. Под липами – не во сне, а на самом деле – не менее десятка добрых молодцев, до того молчавших и, вероятнее всего, кого-то слушавших, вдруг враз возмущённо загалдели, но, как по команде, смолкли. И он им за их галдёж был благодарен – потому что до сих пор мог видеть липы и вообще видеть сны. Ну а эти семь жлобов вызвали желание взять что-нибудь лёгонькое типа «малая сапёрная» и вежливо попросить если уж не разойтись, то хотя бы примолкнуть.

Но ничего подобного Саня не сделал, а снова улёгся.

И проснулся он во второй раз оттого, что выпал иней. Он выпал к утру, первый в эту осень, слабенький и несмелый. Чуть высветлило солнце, иней ушёл, вернее, тут же улёгся, но уже обильной росой. Робость его обращалась безжалостностью. Он робко падал – а на войне приходилось сидеть и ждать. Приходилось ждать, пока солнце съедало его полностью. Иначе он оставлял след. А этого разведчикам – ноздрь на вывих – не было надо. Им вообще было надо пролететь птичкой, проползти муравьём, самим упасть инеем и на солнышке обратиться в облачко. Такая у них обычно была задачка – всё увидеть и всё отметить, а самим при этом остаться невидимками.

Наверно, от шороха пришедшего инея Саня снова проснулся, посмотрел за окно и, уж коли проснулся, не стерпел шагнуть в ещё тёмную комнату, с любовью её оглядел. Скупо обставленная и не совсем привлекательная для взыскательного глаза, квартирка его была вполне замечательная или, по выражению друга Кости Кравца, отличная. Квартирка Сане нравилась. И нравился ему последний, шестнадцатый этаж с воробьиной семьёй в стрехе над лоджией. В лифте, когда он нажимал кнопку своего этажа, часто удивлялись и даже, кажется, порой смотрели на него с сожалением, мол, вот невезуха человеку, ему – на шестнадцатый! А порой и спрашивали, мол, как там, на шестнадцатом, и при этом, конечно, думали, что там плохо. Он отвечал оценкой Кости, мол, на шестнадцатом – очень даже отлично и, можно сказать, даже удовлетворительно. И ведь на самом деле на шестнадцатом было отлично, потому что никто сверху не стучал, не заливал водой, и вообще там было тихо, как в лесу, в поле, то есть в горах, как на «задаче», пока не зашумели боестолкновением. На задаче в горах известно – кто выше, тот барин. Правда, такого барства лучше было бы не знать. Лучше было бы сидеть на равнинке и контролировать её с какой-нибудь кочки. А горное барство – это, да вот как сказал один служивый поэтической строкой: «Пехоту высадили на три сто, пехоте надо на четыре триста». Вот на такое барство сподобиться можно было только от тупого желания выжить, которое тупело на каждом шаге, и грохался, бывало, такой барин в судороге, остатком глотки выталкивая из себя что-нибудь типа: «Всё!.. Лучше здесь!..» То есть барин изволили предпочесть сдохнуть на месте и тотчас же, нежели хотя бы пошевелиться.

В третий раз Саня проснулся в семь часов.

Он с привычной любовью обвёл комнату взглядом, в ванной окатил себя водой едва не со льдом, побрился, поотпячивал подбородок и повтягивал щёки, отмечая появившееся толстомордие. Постоял над тазом с бельём – замочить или не замочить – и замочил. А потом сварил картошку, заправил её брынзой, майонезом, зеленью, пряностями и перцем, посожалел, что с утра нельзя заправить чесноком, позавтракал и уселся на диван, чтобы, так сказать, в брюхе улеглось. Время было. И он посидел просто так, бродя взором по квартирке, послушал тишину. У двери он снова оглядел свои апартаменты, взглянул на заоконные Змеиные горы, разной дальностью вершин слитые в единую сине-сизую змеиную полосу.

– Ну, до вечера! – махнул он всему рукой и вдруг признался себе: – Сегодня у нас с Женечкой первое свидание!

На тринадцатом или двенадцатом этаже в лифт вошли двое насупленных людей – муж и жена. Он подождал, когда они поздороваются, не дождался и поздоровался сам. Они не шелохнулись. Из лифта они вышли первыми. «Явно я им испортил настроение!» – подумал он. Этак было каждый день по сто раз. Он здоровался, но ответ получал редко. С детства он усвоил, что первым здоровается младший со старшим, мужчина – с женщиной, идущий – со стоящим. И никак не мог освоить, почему на его приветствие неприязненно молчали большинство соседей. И каждый раз на секунду раздражался.

Цветы у подъезда молодцевато таращились на солнце. Им, наверно, казалось, что иней – совершеннейший пустяк, стоит только перетерпеть ночь да дождаться солнца. По логической связи от инея к следам он вспомнил липы и в который раз за утро подумал: «Или мы прохлопали их охранение и нам дико повезло, или их охранение прохлопало нас и нам опять дико повезло, а ведь меня, дурака, ну прямо потащило под эти липы!»

– Вот и вы, – сказал он цветам, – этак же прохлопаете!

А что прохлопают цветы, он не сказал, так как и без того было понятно, что они прохлопают заморозки, хотя по отношению к цветам такое обвинение было несправедливым, ибо хлопай цветы не хлопай, а заморозки всё равно придут.

Так язычески разговаривать со всем, что ни встретится, он тоже научился с детства. И будто эти разговоры ему помогали. Будто при этих разговорах ему что-то приходило такое, что не пришло бы, если бы он не разговаривал, будто то, с чем он разговаривал, если уж не открывало ему тайну, то хотя бы предупреждало, и ему оставалось только вчувствоваться в эти предупреждения. На самом деле, конечно, ничего такого не было. Однако всё равно было приятно думать, что такое было.

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Опубликовано в Огни Кузбасса №5, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

Скрытое содержание доступно только для подписчиков Lit-Web. Если вы подписчик, авторизируйтесь на сайте. Если еще нет, то перейдите к выбору плана подписки.

Титов Арсен

Родился в 1948 году в Башкирии, по предкам – грузин, окончил исторический факультет Уральского государственного университета, много лет занимался живописью. К литературному труду обратился в 33 года, автор трёх романов, нескольких сборников новелл и повестей, переводчик с грузинского. Лауреат нескольких всероссийских и региональных премий, в том числе премии «Ясная Поляна». Председатель правления Екатеринбургского отделения Союза российских писателей, сопредседатель Союза российских писателей, сопредседатель Ассоциации писателей Урала и Сибири. Живёт в Екатеринбурге.

Регистрация

Сбросить пароль