Антон Корвски. ЛУИЗА

Меня зовут Антон Корвски. Черт его знает, откуда такая фамилия, то ли поляки в роду были, то ли переврали чего-нибудь… Так, о чем это я? Ах, да!

Меня зовут Антон Корвски и я — А-ХРЕНЕН-НЫЙ! Вот так вот. Это не я сказал, ясное дело. Это вчера Ирэне сказала, эта соска мелкая, которую из математического к нам перевели. Ну, выперли, короче говоря… за клиническое отсутствие мозга.

Оно и понятно, откуда там мозги, когда она из штанов выпрыгивает! Ничего так, кстати, экземплярчик… несмотря на то, что дура полная. Ну, бабы, они вообще все дуры, чего уж там. Им бы только ржать да глаза закатывать. Нет, я не спорю! Круто, конечно, когда ты весь такой шикарный являешься в клубешник в обнимку с Ирэной, особенно когда она нацепит свою белую мини-юбку и сапоги на шпильках. Ноги у нее — зашибись! Все пацаны просто зеленеют от зависти. Или с одной из близняшек, никак не могу научиться их различать… ой, да какая, нафиг, разница! Они все равно обе молчат, как глухонемые. А чего им разговаривать, с такими буферами? Крюгер все стебется: одолжи, говорит, одну хоть на недельку, нахрена тебе два комплекта. А тебе, говорю, нахрена? Разве что зажарить и съесть. Все ржут, а Крюгер злится, только виду не подает. Ехидно так тянет: и чегоооо на тебя так баааабы вееешаются, я не понимаааю… ты же у нас здравствуй дееерево. Стучит кулаком сначала по парте, а потом по лбу. Стучи, стучи, дятел…

А чего бы им не вешаться? Можно подумать, кому-то нужны эти дурацкие оценки.

Ирэна, вон, спит и видит, как бы меня к себе домой затащить, когда родители свалят в отпуск. Задолбала уже — я, видите ли, ей похож то на испанца, то на итальянца… и давай читать стихи про какую-нибудь лунную ночь и прочую лабуду с томными вздохами и многозначительными взглядами. Она так и по-испански может, и по-английски, ей бы только покрасоваться. У нас же припонтованный колледж, каких только идиоток нет.

Это у матери навязчивая идея — английский язык. Она меня все детство мучила, таскала по репетиторам. Все летом отдыхают, а я, как проклятый, за учебниками сижу. Так вот! Я этот ее английский с тех самых пор ненавижу! И пусть меня зарежут — хрен я его учить буду! Вообще-то, Крюгер подавится, буратина стоеросовая… Он, небось, во сне столько книжек не видел, сколько я прочитал. У нас весь дом книжками завален — еще дедово наследство. Мне просто плевать на эту учебу. Я не ботаник какойнибудь, чтоб за оценки надрываться!

Сижу на инглише, на последней парте, и жду, пока Ирэна передаст записку. Еще пять уроков… тоска жуткая. Все бы ничего, но эта сволочь Луиза устроила словарный диктант, а теперь ходит между рядами с такой кислой рожей, как будто мы тюремные арестанты. «Носитель языка», блин… маман как об этом услышала, так прямо в уме повредилась — мол, надо обязательно попасть в этот класс! И где они вообще откопали это восьмое чудо света? Вся бесцветная и линялая, глаза злющие, как у цепной собаки.

Шведка она что ли? Или все-таки англичанка? Говорят, англичанки страшные, как атомная война, — тощие и костлявые, больше на лошадей похожи, чем на баб. Ну, точно, — Луиза. Вон, вырядилась, как на парад.

Видать, кто-то сказал, что ей идет красный цвет. Вот дура… Ирэна говорит, у нее все шмотки дико дорогие и стильные. А толку?

Тут даже пластическая хирургия не поможет.

К диктанту я, конечно, не готовился, поэтому сижу на задней парте с открытым учебником на коленях и списываю. Как только Луиза подходит слишком близко, прижимаю учебник коленом к парте и делаю вид, что думаю. Ага, сейчас! С кем другим, может, и прокатило бы, но у Луизы нюх на такие вещи, ее так просто не купишь. После второго сеанса задумчивости она моментально зависает над партой и начинает буравить меня глазами — чувствует, что тут что-то неладно. Я застываю, чтобы не уронить учебник, и слышу, как через проход от меня Ирэна роняет ручку на пол.

Луиза не оборачивается. Губы ее кривятся от отвращения, когда она произносит — Get up!

Делаю вид, что не понял. Мало ли к кому она обращается.

— Korvski! Do you hear me?! — повышает она голос.

Ненавижу, когда меня называют по фамилии! Как будто я неодушевленный предмет какой-то! Но у Луизы это получается особенно оскорбительно — она выплевывает мою фамилию мне в лицо, как какую-то гадость. Тут-то из меня и вылетает эта фраза — «не ори на меня».

— Не ори на меня!!!

Весь класс замирает в ужасе. Луиза, конечно, ни слова не понимает, но тут и интонации хватит выше крыши. Глаза у нее становятся узкие-узкие, как щелки, правая рука сжимается в кулак, как будто она сейчас мне засветит прямо в глаз. Я инстинктивно отшатываюсь. Учебник падает на пол.

Луиза выдыхает.

Разворачивается и идет к доске.

— Get out, — бросает через плечо.

Голос бесцветный и ровный, как у машины.

— See you after classes.

Фак. Ирэна беспомощно смотрит мне вслед, когда я иду по проходу. Глаза как у жертвенной коровы. Дура! В раздражении хлопаю дверью.

— Hands out, — шипит Луиза, как только я переступаю порог кабинета. Она уже в пальто и в перчатках, видимо, собралась домой.

— Че? — отвечаю я ей как можно нахальнее, не вынимая рук из карманов и чавкая жвачкой.

— Get. Your. Hands. Out. Of. Your. Pockets, — цедит она таким тоном, как будто я имбецил. Я демонстративно вздыхаю, закатывая глаза к потолку, но руки все-таки вынимаю.

— Hold them out, — продолжает Луиза.

Я озадаченно вытягиваю руки, все еще не понимая, чего она добивается. Думает, я шпоры на руках пишу что ли?

— Palms up, — говорит она и берет со стола линейку.

— What? — переспрашиваю я ошарашенно, даже перехожу на английский от удивления.

— You’ve got me, — она смотрит мне прямо в глаза и издевательски прищуривается.

Я хмыкаю и переворачиваю руки ладонями вверх. И тут она размахивается этой дурацкой линейкой и вытягивает меня прямо по рукам!

Чччерт, больно..! Я со свистом втягиваю воздух и опускаю голову. Даже слезы выступают на глазах. Она, видимо, только и ждет, что я расплачусь и побегу жаловаться маме и папе. Ну, я тебе не доставлю такого удовольствия, сучка белобрысая! Не на того напала!

Перевожу дыхание.

— Is that all you’ve got? — говорю насмешливо.

У нее прямо белеют глаза от злости.

На какое-то мгновение я чувствую себя победителем. А потом она как будто с цепи срывается.

Я кусаю губы и морщусь от каждого удара, но упрямо не сдаюсь. Когда она приходит в себя, я уже почти не чувствую рук — они такого цвета, как будто их обварили кипятком.

Меня мутит от боли. Голова кружится.

Тишина мертвая, слышно, как где-то муха бьется в стекло… я стою посреди класса, сцепив зубы, и изо всех сил стараюсь удержать эту тишину вокруг, чтобы она не завернулась вокруг меня спиралью.

Луиза смотрит на меня не отрываясь — я не вижу этого, мои глаза приклеены к полу, который медленно встает на дыбы и расплывается длинными горизонтальными полосами в стыках каменных плит — я просто чувствую ее взгляд.

Как будто я стою посреди площади без одежды.

Как будто с меня содрали кожу и вывернули наизнанку.

И это тянется, и тянется, и тянется… бесконечно долго, как будто время отменили специально для меня — такая китайская казнь… публичная экзекуция — высечь на площади и сослать в Сибирь… а мне казалось это смешно… Луиза вдруг издает какой-то странный звук… и моя голова начинает путешествие вверх — туда, где нет никакой опоры — только слои мутного воздуха и пятна света в тишине — и в этой звенящей пустоте и тишине я встречаю глаза Луизы — широко раскрытые, ошалевшие.

Изумленные..?

Прозрачные, как ледяной воздух…

— Sit down, — говорит Луиза хрипло и придвигает ко мне табурет.

Видимо, испугалась, что я вырублюсь прямо тут, посреди ее кабинета. Потом она зубами стаскивает с себя свои красные перчатки — те самые, за которые ее тихо ненавидят все наши девицы — и бросает их мне на колени.

Стоит молча и смотрит.

Глаза странные. И выражение лица.

Как будто хочет что-то сказать.

Надевает шляпу, подхватывает свою сумочку и вылетает за дверь.

Целый месяц я похваляюсь этими перчатками, как боевым трофеем.

Ношу их за поясом и ухмыляюсь, когда ко мне пристают с расспросами. Правда, я никому и ни за что бы не рассказал, как я шел тогда домой в этих перчатках… потому что руки в карманы у меня засунуть не получилось.

И как я не мог потом их снять в прихожей, как плакал, пытаясь развязать негнущимися пальцами шнурки на ботинках. Как просидел полночи в ванной, опустив руки в холодную воду… Суставы пальцев у меня изнутри черного цвета, поэтому руки я прячу.

Так и хожу — не вынимая рук из карманов. И жую жвачку.

Пацаны просто дохнут от зависти.

А ночью мне некуда спрятаться — я стою на площади под палящим солнцем, и меня колотит озноб…

Я ничего не вижу, но почему-то знаю, что у меня под ногами — ров с ледяной водой, и я боюсь пошевелиться, потому что тогда я провалюсь в него и буду тонуть, крича и захлебываясь, а кричать нельзя.

Ни в коем случае.

Потому что на меня смотрит Луиза.

Ее глаза, как линзы телескопа, она сразу везде — у меня за спиной, где-то высоко на крепостной башне и справа, прямо впереди, на расстоянии вытянутой руки.

У меня на лбу испарина, челюсти сводит от напряжения.

И тут я вдруг слышу этот странный звук — то ли резкий вдох, то ли тихий такой, еле слышный, вскрик — и мне на лоб ложится ее ладонь. Горячая-горячая, как будто у нее температура, покалывающая крошечными электрическими разрядами, от которых у меня по вискам разливается теплая волна блаженства.

Абсолютное умиротворение…

И только одно не дает мне покоя, мешает мне уплыть в это ласковое беспамятство — я мучительно жду, когда она сделает еще один шаг и обнимет меня…

Курим за спортзалом после уроков — у Фазиля фляжка с домашним вином, и через десять минут становится так легко и тепло на душе, что мне хочется петь и орать от радости. И еще — сделать что-нибудь совершенно невообразимое!

Фазиль щурится от солнца и смеется, фляжка блестит, на ней какая-то мудреная гравировка с вензелями.

— Ну, скажи уже, — говорит он, — что у тебя там за история — с Луизой?

Он подмигивает остальным и толкает меня плечом.

— Да ладно вам, подумаешь, история, — отмазываюсь я, — как будто поговорить больше не о чем!

— Ага, — встревает Крюгер, — это вам не Ирэну в кусты затащить… придумали тоже…

Все ржут, а у меня почему-то портится настроение.

— Ну, — говорю лениво, — не переживай, Крюгер, когда она мне даст, я с тобой поделюсь, так и быть, чтоб ты у нас девственником не остался!

Фазиль аж захлебывается от смеха, приходится отобрать у него фляжку, чтоб не расплескал.

Мне всегда было интересно, для чего у нас в потолках эти жуткие крюки. Скорее всего, на них висели люстры. Может, даже со свечками. А кольца в стенах — для факелов? Говорят, тут раньше была семинария.

Храм взорвали еще после революции, а семинарию почему-то оставили. Потолки высокие, сводчатые. Белые стены.

Английский превращается в пытку. Мне кажется, что все смотрят только на меня, оценивают каждый мой взгляд, каждое движение. Крюгер — с издевкой, Фазиль — с любопытством, Ирэна — с обидой.

И только Луиза на меня не смотрит.

Никогда.

Не вызывает меня к доске, не спрашивает домашнее задание… как будто меня вообще не существует. Ее не интересует, списываю я или нет — хоть положи учебник прямо на парту.

Я не могу ее видеть. Вообще.

Прогуливаю, прогуливаю, прогуливаю.

Прихожу на контрольную. Сижу над чистым листом бумаги, даже ручку в руки не беру. Крюгер потеет над своим вариантом, мне отсюда слышно, как он что-то бормочет себе под нос. Вокруг только скрип ручек и шелест бумаги.

Луиза проходит мимо моей парты как привидение. Глаза — ледышки.

Но я-то знаю, какими могут быть эти глаза… ох, Луиза… посмотри на меня!

Мне хочется схватить ее за руку и развернуть к себе. Интересно, какие у нее тогда будут глаза? Считаю про себя: один баран, два барана, три барана, четыре барана… она останавливается у меня за спиной.

— Any problem? — произносит она тихо, но отчетливо.

Голос у нее дрожит от злости.

— Now you can’t even write?

Смотрит на меня, как будто я какое-то мелкое насекомое, вроде таракана. Крюгер хихикает. Я вспыхиваю как спичка.

— No, ma’am… looks like I am hopeless, — развожу руками.

В этот момент я ее ненавижу.

За все — и за это унижение, и за разбитые пальцы… и за те проклятые сны, что мучают меня каждую ночь!

И это не просто слово — это ярость. Горячая и острая, как кипяток.

— Maybe you should explain me once again, — смотрю на нее в упор, с вызовом, — more clearly?

Звенит звонок.

На следующий день нам говорят, что урок отменяется. А потом, еще через два дня — что англичанка заболела и занятий больше не будет. Всем пофиг, все равно уже экзамены на носу. Иду в учебную часть и узнаю адрес. Без проблем, они думают, что мне нужен репетитор — готовиться к поступлению.

Это у черта на куличках, на самой окраине города. Где-то в районе дурацких мавзолеев, что понастроили себе местные богачи.

Бросаю велосипед у обочины и лезу через забор.

У двери дома замираю на несколько минут, собираясь с духом, а потом начинаю стучать. Звонок вывернут и висит на проводах, дверь какая-то несерьезная, хлипкая, зато вся из себя навороченная, явно из дорого дерева, с врезанным матовым стеклом.

Ну и понты… Боковым зрением вижу, как в окне колыхнулась штора. Жду некоторое время, но мне не открывают.

Стучу чуть громче.

Минут через десять открывается внутренняя дверь.

— Go home… kid, — слышу я с той стороны.

Последнее слово как пощечина. И сразу же — стук закрывающейся двери.

Я начинаю колотить в дверь ногами, стиснув зубы и прикидывая, смогу ли я высадить ее плечом, если эта скотина мне не откроет. Тут дверь распахивается, и на меня обрушивается какой-то бешеный поток ярости. Это настолько нереально, что за секунду до столкновения, в размазанном луче света, у меня в голове успевает промелькнуть совершенно дикая мысль — об адских фуриях… с болот северной Швеции… которых никто никогда не видел… которых почему-то никто ни разу…

Я как будто слепну…

…и только белая-белая ткань, как снег… и эти злые зеленые глаза… и разлетающиеся в движении волосы…

…все переворачивается с ног на голову…

То, что всегда казалось мне недостатком — грубость черт, резкость движений — все это прямо у меня на глазах превращается во что-то другое… в то, что всегда было у меня под носом, а я этого просто не видел!

Я смотрю на него во все глаза, у меня, кажется, даже рот открыт. Мама дорогая, охренеть можно… да он же наоборот… он просто… В этот момент я осознаю, что он на меня кричит.

Я моргаю, и его голос обретает слышимость.

— Get the hell out of here!!! — орет он мне прямо в лицо и толкает меня в грудь.

Я все еще в каком-то ступоре, не знаю, как реагировать.

Он толкает меня снова и снова, почти сбивая с ног, как будто выплевывая с каждым ударом — Fuck! Off! You! Idiot!!!

Наконец, я оступаюсь и падаю навзничь.

А потом вскакиваю и кидаюсь на него с кулаками.

Прихожу в себя от того, что жжет лицо — точнее левая скула, почти у виска. Что-то холодное, слишком холодное, ледяное… издаю мычащий звук и непроизвольно дергаю головой. В черепной коробке как будто взрывается фейерверк. Охаю и замираю — жду, пока уляжется головокружение.

Потихоньку открываю глаза.

Слежу за тем, как он меняет компресс — кусок замороженного сырого мяса в целлофановой оболочке. Хмыкаю. Знает, что делает, так точно не будет кровоподтека.

Движения у него плавные, вкрадчивые, как у охотящейся кошки, неудивительно, что его принимают за женщину. Самое странное, что он не изображает женщину… на самом деле в нем нет ничего женского… ни в том, как он двигается, ни в поведении…

— Как тебя зовут? — спрашиваю еле слышно, когда он прикладывает кусок мяса к моему лицу. Он не реагирует.

Я начинаю шипеть, и он убирает руку, ждет, пока я немного оттаю.

Повторяю вопрос по-английски.

— Shut up, — обрывает он меня и пытается приложить компресс, но я перехватываю его руку.

Глаза его моментально становятся злыми и узкими, как щелки. Он буравит меня взглядом, как будто хочет прожечь во мне дыру, а потом криво усмехается и наклоняется к самому моему уху. Его волосы осыпаются мне на лицо и на грудь, и я непроизвольно задерживаю дыхание… он медлит, словно издеваясь… а потом произносит мне прямо в ухо — низким хриплым голосом, насмешливо растягивая гласные: Луууииизаааа… И от этого голоса, от его обжигающе горячего дыхания, от того, что он так близко, меня вдруг перемыкает. Мои руки выходят из подчинения — я запускаю пальцы в его волосы и притягиваю его к себе. От неожиданности он вскрикивает и упирается ладонями мне в грудь. Я вижу прямо перед собой его глаза — зеленые, с янтарными прожилками, с расширенными зрачками… он что-то говорит, кривится и шипит от боли, пытается вывернуться, но я уже себя не контролирую… У него такие горячие губы… горячие, горячие, горячие… и шея… и руки… А потом мне больно. Мне так больно, что кажется, больнее уже не может быть, но с каждым его движением внутри меня расцветают новые и новые цветы боли — алые, ослепительные, прожигающие меня насквозь, как будто каленым железом. Я кричу, срывая голос, бьюсь в агонии, мои крики тонут, плавятся, текут… переплавляются в стоны и вскрики… всхлипы, когда он на секунду замирает, чтобы поймать губами мои губы… Меня нет. Я — жаркое марево, кровавое месиво из боли и тягучей сладкой темноты, вспыхивающей под полуприкрытыми веками. Я — его руки, волосы, губы и плечи, движение его бедер под моими ладонями. Наша кожа сливается и срастается, я оплетаю его руками и ногами, вжимаюсь в него всем телом… и взрываю себя изнутри.

Он исчез. Просто исчез — пустой дом, раскрытый нараспашку. Ни ответа, ни привета. Мечусь по городу, как в бреду. Спрашиваю, спрашиваю, спрашиваю. Люди удивленно пожимают плечами:

— Блондинка? Да нет, такой тут точно не было!

Потом, присмотревшись:

— Что, малец? Кинули тебя, да? Ничего, до свадьбы заживет, не переживай.

Хочется молча залепить кулаком прямо в эту сальную ухмыляющуюся физиономию.

Не могу спать… Стоит только закрыть глаза, как на меня обрушивается эта ночь, совершенно невозможная, как будто вырванная из другой реальности! Может быть, мне все это приснилось? Может, я болен..? Вот приду в сентябре в колледж, а там — Луиза…

Вздрагиваю от этого имени, как от ожога — нет, нет, нет..! Больно. Невыносимо больно.

Как же я мог заснуть! Как же глупо я тебя упустил… Луиза.

Стою перед зеркалом, в чем мать родила.

Задумчиво себя разглядываю.

Патлы отросли уже ниже плеч, черные круги под глазами и желтушный синяк на лбу… Красота! Сразу видно, что ты по уши в дерьме, дружок.

Мать была против, она видела, что со мной что-то происходит, но не могла ни к чему прикопаться — в самом деле, в нашей дыре негде учиться, а у ребенка такие способности к языкам.

Я выдержал ровно неделю, до первой пары английского… вышел из аудитории прямо посреди занятия, молча закрыл за собой дверь. Потом купил в первом попавшемся магазине бутылку водки и долго шатался по каким-то переулкам и дворам, страдая от отвращения и ненависти к самому себе. Через пару часов, когда бутылка почти опустела и я зашел отлить в какую-то подворотню, ко мне прицепилась компания алкашей. Я уже почти ничего не соображал, и мне было абсолютно до фени, что будет дальше, поэтому мы сначала допили бутылку прямо в подворотне, а потом дружными рядами двинули за новой.

Дальше я помню все урывками. Какие-то мусорные баки, у которых меня рвет, а Витек — здоровенный детина с огромными ручищами — держит меня за шкварник, чтобы не свалился, и заливисто смеется.

— Эк тебя, сухостой, развезло!

У него неприятный резкий голос. Потом какие-то гаражи… вот где-то там, видимо, это и произошло. Помню только, что ктото из них сказал, что неплохо было бы щас сбацать в картишки, а кто-то заржал и добавил — на раздевание.

— Хрен вам, — сказал Витек, — это моя девочка.

С этими словами он схватил меня за пояс на джинсах и рванул к себе. Я не устоял на ногах, бухнулся перед ним на колени.

Тут уже закатилась вся компания.

— Хорошая девочка, — сказал Витек и стал расстегивать штаны.

Помню, я вырывался, орал и звал на помощь, а они гоготали:

— Девочке не нравится, отпусти ее, Витек!

У Витька ничего не вышло, потому что меня все время тошнило, я только облевал ему все штаны. Он разозлился, вздернул меня на ноги и шваркнул об стенку гаража.

Судя по всему, я сильно приложился головой, потому что в тот момент, когда он на меня навалился и стал сдирать с меня джинсы, сознание меня опять покинуло. Все, что я помню — это какие-то разрозненные осколки — звуки, отдельные слова, смазанные картинки. И боль. Много боли. Я думаю, они насиловали меня по очереди. А в промежутках — били.

Мне очень повезло, что меня нашла за этими гаражами какая-то девица, которая под утро возвращалась с пьянки. И еще больше повезло, что она не приняла меня за бомжа или алкаша. Может, потому, что сама была в ноль, я не знаю… зашла, небось, пописать в кустики, а там такая фигня… В общем, она как-то сообразила, что дело плохо, и вызвала «скорую». А у меня не оказалось при себе даже сумки, не то что документов, поэтому родители так ничего и не узнали.

Я когда очухался, первым делом заявил, что ничего не знаю и знать не хочу. И что маму мою нельзя волновать ни в коем случае, ну просто никак нельзя — понимаете, да? Врачиха очень даже поняла, глаза у нее были точно как у Ирэны в день рождения…

В универ я так и не вернулся. Только позвонил один раз старосте и сказал, что я лежу в больнице и что на меня напали грабители. Конечно, рано или поздно меня хватятся, но есть шанс, что это случится не раньше сессии. За это время мне нужно исчезнуть.

Город большой, человек в нем — как иголка в стоге сена. Особенно если у него нет желания, чтобы его нашли.

Бреюсь с остервенением, как будто хочу содрать с себя лицо.

Выволакиваю из-под кровати чемодан и с самого дна его выгребаю ворох ярко-красной одежды. Достаю из кармашка темные очки и кладу их в сумку. В сумке много чего интересного.

Пристально смотрю на себя в зеркало, потом выуживаю из сумки маленький бежевый тюбик.

— Ничего, справлюсь, — говорю я сам себе, вслух.

Это странно, но от звука моего голоса — низкого и хриплого — мне почему-то сразу становится легче. Я начинаю насвистывать, чтобы заглушить свои мысли.

«Девочке не нравится, девочка против», — бьется у меня в голове, как заевшая пластинка.

Кто ты, Луиза? Шлюха, сбежавшая от сутенера? Или просто талантливый актер, спрятавшийся от кого-то в нашем богом забытом городке? Я никогда этого не узнаю.

Там, за гаражами, когда меня насиловали эти озверевшие обезьяны, самым страшным для меня оказалось то, что я вдруг понял — ясно и отчетливо — я тебя никогда не найду.

Никогда. Я ведь сам себе не признавался в этом. Я так рвался сюда, в этот город, потому что продолжал верить, что ты можешь быть здесь, что я могу тебя здесь найти.

Мне кажется, если я когда-нибудь встречу тебя — случайно, на улице — я просто тебя не узнаю. И это хорошо. Потому что я могу убить тебя.

Будь здорова, Луиза.

Подмигиваю себе в зеркало, выключаю свет и выхожу из квартиры, захлопнув за собой дверь. Каблуки моих алых туфель выбивают расстрельную очередь по бетонным плитам подъезда.

Опубликовано в Вещь №1,2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

Корвски Антон

Родился в Светлограде в 1979 году. Окончил Ставропольский университет по специальности «Лингвистика, информатика и межкультурная коммуникация». Окончил курс режиссуры и мастерства актера в мастерской Германа Сидакова (Москва). Изучал экспериментальный театр и педагогику, перформативные практики, контактный танец, импровизацию и идеокинезис. Жил в Москве, Вильнюсе, Тель-Авиве, Перми и Санкт-Петербурге, путешествовал по Индии. Публиковался в сборнике «Молодые поэты Ставрополья». Финалист открытого поэтического конкурса им. Поликарпа Шестакова «Отечества священная палитра», шорт-листер международного литера- турного конкурса «Большой финал» 2017–2018 в номинации «Художественный перевод. Поэзия». Живет в Перми.

Регистрация

Сбросить пароль