Андрей Тимофеев. ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА

Июньском утром на Красной площади стоял седой человек.
Площадь  готовилась  к  открытию  книжной ярмарки. Ветер от Москва-реки хлопал фиолетовыми флагами и подолами длинных шатров, укрывавших торговые ряды. За час до начала ярмарки в дорожной сумке на колёсиках человек привёз последние номера своей литературной газеты, разгрузился у крошечного лотка и стоял теперь в проходе между рядами.
С осени 1993 года он ни разу не был здесь и вообще старался не ездить в центр, а теперь с ненавистью вглядывался в видневшийся слева шпиль Сенатской башни. Ему казалось, там, в Кремле, оградившись крепостными стенами с бойницами, обитают волосатые чудовища из гнилой плоти, разорвавшие на части его страну, стрелявшие в его народ той проклятой осенью. В этом году, наверно, расщедрившись после Крыма, его Союзу  писателей,  четверть  века  выживавшему  из последних  сил,  безвозмездно  выделили  лоток  на всероссийской ярмарке. Решили подкормить, с ненавистью думал он, хотят, чтобы мы забыли ту осень. Или чувствуют, что кроме нас, патриотов, опереться им не на кого. Человек не верил власти, и в том, что он, бедный русский писатель, стоит здесь и стоит по праву, ему чувствовался вызов.
Неподалёку собирались люди, некоторых из них он узнавал – вот сгорбленный старичок, написавший повесть, которую раньше изучали в школе. Рядом с ним – женщина, ярко накрашенная, нервно сжимающая руки, огромные залы собирались на её вечера в советское время.
Стихийно, как на митинге, пришедшие организовались, встали полукругом прямо в проходе перед лотком и принялись по очереди читать стихи. Человек примостился неподалёку, вдыхая лица собравшихся, как свежий воздух.
Справа внизу живота сильно и навязчиво болело.
Жена с утра уговаривала выпить таблетку, но он отказался: в этот день нужно было сохранить своё сознание чистым.
Ему хотелось верить, что вот сейчас вот опричники в чёрных бронежилетах отодвинут железные засовы, и на площадь хлынут люди, изголодавшиеся по настоящей литературе – а тут они, несломленные, вышедшие из забвения. Иногда ещё человек отходил к лотку, придирчив о осматривал, что выставлено в первый ряд, поправлял пачку своей газеты и опять возвращался к выступающим.
Опьянённые первым июньским солнцем, читали стихи с самозабвенным надрывом, хлопали сами себе.
Продавцы соседних издательств с досадой косились на собравшихся, потому что те растянулись и заслоняли их витрины. А мимо шли посетители ярмарки, ускоряя шаг, и на всякий случай обходили шумное место, не понимая, что же празднуют эти люди.
Солнце поднималось над Москвой. Было душно. У резных деревянных домиков с едой и сладостями собирала сь очередь. На большой сцене у Васильевского спуска началось представление для детей.
Один из знакомых писателей, холёный, с заячьей бородкой, подошёл к человеку и зашептал вкрадчиво так:
– Валентин Петрович, убери ты из своей газеты статьи про Совок, ну, стыдно же…
И сразу душу смяли, как пустую пластиковую бутылку, чтобы занимала меньше места в мусорке. Раньше человек думал, что таким платят, но потом понял: нет, это просто однобокие ограниченные люди. Они говорят: писатель должен быть вне политики. Но разве пушкинский Самсон Вырин – это не политика. Любовь к ближним разве не политика?
Человеку не хотелось отвечать, он обернулся, словно ища помощи. Но в толпе уже не осталось родных лиц. Незнакомая женщина что есть силы била рукой по дребезжащим струнам гитары. Рядом старик с грязными волосами в такт стучал клюкой. Человек хотел ворваться в толпу и закричать, что всё это страшная провокация, просто кому-то невыгодно, чтобы настоящие писатели имели выход к народу, и потому – хоть дали им лоток на ярмарке, но подослали сумасшедших дискредитировать русское движение. Но вместо этого заговорил с заячьей бородкой самым постыдным светским тоном:
– А я до последней весны курил сорок лет, представляете? Как Моисей водил несчастных евреев, то в одну сторону, то в другую, так и я, и даже усы у меня пропитались гарью, хоть сбривай, и в лёгких поселилась жаба. Но теперь всё, баста, теперь я другой…
И чувствовал, что произносит пошлость, но как в кокон закутывался в пошлость, чтобы не дать увидеть кровоточащее сердце. И сказал, и пошёл вдоль лотков, продолжая бормотать что-то про себя.
Его тянуло в самую гущу, и он блуждал по книжным лабиринтам. Наткнулся на огромную растяжку со стилизованным Пушкиным и парой лощёных лиц растиражированных графоманов, плюнул на брусчатку.
Шатнулся в другую сторону, а там – буржуйские кафе на первом этаже ГУМа, умирал бы с голоду, но ни за что бы не зашёл. Больше не поднимал глаза, не видел лиц, только руки. Эти волосатые руки тянулись к самым ярким картинкам, под которыми фэнтезятина или пошлость. Этим людям не нужна литература, в отчаянии думал человек, они не хотят работать душой, даже в книжном магазине ищут  развлечения,  чтобы  занять  остатки  мозга, высосанного рекламой и политическими ток-шоу. Четверть века они жили в заражённой стране, так что, наконец, и сами стали чудовищами…
Вырвался навстречу пронизывающему ветру и устремился прочь, мимо лотков, шатров, мимо сцены, на которой выкрикивали глупости писклявыми голосами – даже в детей вливают теперь яд. На пути, как спасение оказались лобное место, Минин и Пожарский, а за ними величественное тело собора Василия Блаженного. Вошёл под защиту его тени, прикоснулся рукой к тёплому камню колонны, и тот отозвался, как одушевлённый. Человек смотрел вверх на потёртые от древности ступени, ведущие в притвор, и думал: на этой паперти настоящая жизнь, здесь ходил юродивый пушкинский Николка, здесь случилось  гениальное  –  народ  безмолвствует,  тот красивый, могучий народ, а не эти с мобильниками.
Вошёл в арку, опустился прямо на бетонный пол.
Ему казалось, что не орган в теле болит, а болит в нём вся жизнь. «Почему я, как Пимен-летописец, не умер в конце великой эпохи, – с горечью шептал он себе, – где-нибудь в середине 80-ых, здоровым человеком в расцвете сил, почему пришлось мне оплакивать русских людей, убитых, только не тихо в собственной комнате, как невинных детей Годунова, а прямо под открытым небом, возле Белого дома, почему пришлось слышать о пацанах, перемолотых в Чечне и на Донбассе, смотреть на кортежи с сытыми чиновниками, общее отупение и развал»… Легко было говорить Пимену: описывай, не мудрствуя лукаво, всё то, чему свидетель в жизни будешь… войну и мир… государей…  угодников  святые  чудеса,  припоминал потёртые в памяти строки. А я не могу спокойно описывать, у меня душа разрывается. Погасите лампаду, я останусь в подклети собора, мёртвый с моими святыми мертвецами…
Внезапно начался сильный слепой дождь. Человек видел появляющиеся на брусчатке круглые тёмные плевки, но долго ещё не понимал, что происходит. Наконец, поднялся и стоял в арке, запертый стеной дождя. Вдруг заметил шагах в десяти молодую женщину в белом платке.
Та запрокинула голову, серьёзно и благодарно принимая ливень. Потом одним безотчётным движением стянула платок, так что длинные медные волосы растеклись по плечам и спине, и, кажется, рассмеялась. И ему неловко стало за себя, старого, что так испугался обычного дождя.
Шагнул вперёд, и перед ним опять распахнулось огромное пространство  площади.  Промокшие  беззащитные мальчики, лет по двадцать, в полицейской форме стояли у опустевших рамок металлоискателей, и их было жаль.
Навстречу потянулись красивые мокрые люди и почему-то улыбались, а человек заулыбался им в ответ. Это у меня истерика, фальшивое придуманное настроение, понимал он, но пусть так, надо же хоть за кого-то радоваться …
Жена не любила открывать окна даже летом, боясь сквозняков, к тому же стирала сегодня, и когда он вошёл в квартиру, горячий банный дух принял его в себя.
Неуклюже поворачивался в тесной прихожей, задевая руками вешалки на стене, а потом, не раздевшись, присел на корточки и молча ждал, пока жена заметит, что он вернулся.
А когда она вышла из кухни, из последних сил подался к ней.
–  Я  сейчас  видел…  счастливых  людей, представляешь? – и ему приятно было, что она, не знавшая его  сегодняшних  тревог,  воспринимала  это  как единственный итог поездки на ярмарку.
Жена ласково помогла ему снять промокшую куртку, затем пиджак.
– Я шёл и думал, ведь есть же что-то ещё, кроме нашего  поражения,  –  рассказывал  он,  послушно поворачиваясь в её руках, – есть же в мире гармония, а если есть гармония, то есть и Бог, а значит, есть за что бороться…
Жена  повела  его  на  кухню,  скомканным полотенцем протёрла жидкие седые волосы, налила имбирный чай с лимоном, чтобы не заболел. На обед была гречка с печёнкой. «Погоди», – принялась она разогревать соус, без которого печёнка была суховата. Человек достал из серванта початую бутылку коньяка. Жена не любила, когда он пил, но сегодня можно. Опрокинул стопку, начал рассказывать о ярмарке, увлёкся, а жена принялась заниматься  домашними  делами:  почистила  сервис, протёрла пыль с мебели. Он ходил за ней по квартире хвостиком, вспоминая что-то, размахивая руками.
А вечером жена ушла спать, и человек остался на чистой пустой кухне, мелкими глотками допивая коньяк.
Перед ним лежал смятый блокнот, в который он записывал обрывки удачных образов. Он жалел, что сегодня слишком много говорил и внутри осталась такая же пустая бутылка, что стояла теперь на столе. Верные слова не находились.
Впрочем, он уже не надеялся, как в беспечной молодости, точно схватить отблеск подлинного. Он знал, что так и пишутся книги, с ощущением, что между двумя белыми клавишами рояля должна быть чёрная, но как раз в этом месте чёрной нет, и приходится брать одну из двух белых, в сущности любую, и в этом есть твоё смирение перед неуловимой музыкой жизни.
Постепенно вернулась боль в животе. Он старался не обращать внимания: есть же гармония в мире, пусть не я, но кто-то воплотит её, уговаривал себя, но злился всё сильнее. Наконец, сорвался: да, гармония есть в мире, гармония, а не трагедия – последнее слово мира, но что мне до того, если я – частный случай, если я один, если мне конец. Начал спорить с болью, а та отвечала ему безобразными голосами. Он доказывал ей: вы виноваты, вы и мою жизнь сломали, я был рождён, чтобы смотреть на красивых людей, а вынужден был проклинать чудовищ.
Он поднялся и медленно двинулся в спальню. Лёг на кровать рядом с женой и смотрел, как разжижается темнота, а из небытия уродливыми абрисами появляются любимые вещи. Было слышно, как жена дышит, но она уже не могла защитить его. Может быть, в эволюции я тупиковая ветвь, есть столько религий, а я, допустим, верю не в того Бога, произносил неподвижными губами… Но я – всего лишь я, я жил и говорил правду… и тем был полезен кому-то… Мысль его угасала.
Наступала тихая тёплая ночь.

Опубликовано в Образ №2, 2020

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

Тимофеев Андрей

Тимофеев родился в 1985 году в городе Салавате Республики Башкортостан. Окончил МФТИ и Литературный институт им. Горького (семинар М.П. Лобанова). Публиковался в журналах «Новый мир», «Наш современник», «Октябрь», «Роман-газета» и др. Лауреат премии им. Гончарова (2013), премии «Во имя правды и справедливости» (2015). Живёт в Подмосковье.

Регистрация

Сбросить пароль